Карьера

Относительно недавно, лет десять тому назад , налаживал капсулирование одного из препаратов выпускаемых нашей фирмой. Из -за допущенной мной ошибки наполнение капсул получилось с большим разбросом по весу, хотя не выходящим за пределы заданного диапазона. Директор фирмы был страшно возмущён, собрал заместителей и вызвал меня на ковёр на торжественную порку с последующим понижением, в этот момент я трудился в должности руководителя производства ГЛС.
— Вы допустили непростительный промах, — начал он сурово и укоризненно, — и, наверно, сами понимаете, что не соответствуете занимаемой должности. Скажите, на какую другую должность вы могли бы претендовать? —
Не ощущая ни страха, ни раскаяния, а только весёлую злость, не задумываясь выпалил, — если только директором. —
От неожиданности и явного моего нахальства все заулыбались.
— Но почему? — Спросил слегка озадаченный шеф.
— А на остальных должностях уже побывал, только директором не случилось. —
Всё кончилось миром, без последствий, а я на досуге стал вспоминать — где, когда и
в какой должности трудился в прошлые года.
В самом конце 1963, отбарабанив три года срочной службы, вернулся домой, чтобы с нуля начать свой трудовой путь. А почему с нуля? Одно время в головах у власть имущих зародилась пакостная мыслишка — не включать в стаж годы армейской срочной службы, будто мы там не трудились в тяжких условиях порой из последних сил, а блаженствовали и наслаждались. Слава богу, до реализации этой пакости дело не дошло.
Армия позади, я уже взрослый и пора зарабатывать на хлеб. Что имеем: специальности никакой, образование восемь классов. Устроился учеником
электрослесаря на небольшой заводик электроизделий. Вдвоём с бригадиром из набора заготовок собирали замки для электрощитов. Быстро освоил немудрёные операции и честно зарабатывал 120 рублей. Основные инструменты: точило да молоток. Раскройте ладонь и прикажите мизинцу согнуться, а остальным пальцам оставаться в расправленном состоянии. У вас, наверно, ничего не получится, а мне каждое утро приходилось разгибать мизинец вручную. Весь рабочий день, собирая замки, не выпускал из руки молоток, придерживая его мизинцем.
Проработал электрослесарем пол года. Работа по настоящему надоесть не успела, но мучили две неприятности, большая и маленькая. Начну с маленькой. Представляете, летний день, по тротуару неспешно проходят девушки в легких светлых платьях, ребята в ковбойках с закатанными рукавами, смеются, весело спорят,
на ходу едят мороженное, а я в грязном, промасленном комбинезоне выбегаю из цеха к уличной телефонной будке, чтобы позвонить родным или друзьям (о мобильниках тогда и не мечтали). Мне и стыдно, и обидно, и хочется поскорее вернуться в цех где все такие же. Большая неприятность заключалась в том, что мы были на сдельной оплате. По предварительной договорённости моя зарплата, в независимости от выработки, 120 рублей, а бригадир, мой учитель и наставник побольше от количества собранных замков. Всё бы хорошо, но руководство каждый месяц урезало стоимость сборки на одну копейку. Казалось бы чепуха, но когда только приступил к работе,
сборка замка стоила 15 копеек, а через пол года 9 копеек. Мой бригадир часто задерживался, выходил в субботу, пытаясь сохранить прежний уровень своего заработка, но всё тщетно, он неумолимо сокращался.
Твёрдо решил: — Больше никогда не пойду на сдельную работу. —
Пожаловался маме и она предложила устроить меня на работу в НИИ, где трудилась её давняя подруга. Так я попал в экспериментально — конструкторскую лабораторию на самую низкую лаборантскую ставку 40 рублей. Казалось бы позор и катастрофа, но
поверьте, никогда после не был так богат. Приносить домой мизерную сумму стеснялся и всю спускал на свои нужды и запросы. Через через четыре года получал уже 80 рублей и жена столько же, но о свободных тратах пришлось забыть, а когда родилась дочка то тем более. Да, свою лаборантскую деятельность начал с двух эффектных свершений: закрывая кран на баллоне с азотом, оторвал ему голову и, затягивая болт, закрывающий отверстие в стенке ионообменной колонны, сорвал резьбу, сказалась армейская натренированность и полугодовая слесарная работа. Меня не отругали, не наказали, учитывая мою неопытность и старание, а я понял насколько хрупок мир вещей вокруг меня и больше никогда оборудование не портил. Лаборантской работы было совсем немного и между экспериментами маялся от безделья. В торце коридора у входа в нашу лабораторию стоял большой верстак — рабочее место лабораторного механика. Он всегда там что-нибудь мастерил: или приспособления для будущих экспериментов, или поделки для себя и знакомых. Иду к
нему: — Лёша дай мне что-нибудь поделать, а то скучно. —
— Нет, — решительно отказал Лёша, — твоё рабочее место в лаборатории. Читай, пиши, думай, а здесь буду работать я. —
Скоро привык к особенностям лаборантских будней, понемногу набрался опыта и через четыре года, когда уже добрался до третьего курса вечернего отделения МИХМа, был переведён на должность инженера. Работы сильно не прибавилось, но в ней появилось больше элементов творчества.
Помимо основной работы начальство регулярно посылало институтскую молодёжь в овощехранилища на переборку загнивающих овощей и в колхозы на уборку урожая. Помню, ёрничал по этому поводу:

Скоро будут овощи в избытке.
Наспех завершив эксперимент,
Как всегда ответственный и прыткий,
На поля пошёл интеллигент.

Особенно полюбились нам августовские двухнедельные командировки в подшефный колхоз. С удовольствием вспоминаю это счастливое время.

Советская идиллия

Давно это было. Я только что вернулся из армии (три года срочной службы это вам не шутка) и трудился в лаборатории уничтоженного ныне НИИ. Меня увлекала возможность придумывать, изобретать, достигать требуемого результата и почти не волновала мизерность зарплаты. Летний отпуск проводил в деревеньке под Угличем у знакомой хозяйки, а в августе меня ожидало чудесное путешествие на село за казённый счёт. Каждый год, где-то в середине августа нашему институту было положено направлять в помощь подшефному колхозу на две недели группу сотрудников, обычно из институтской молодёжи. В связи со спецификой исследований проводимых в нашем НИИ большинство сотрудников были женщины и, наверно, поэтому старшим группы назначали меня. Уже в деревне к нам присоединялись сотрудники соседнего НИИ, где работали в основном мужчины.
Представляете, молодые, красивые, воспитанные, интеллигентные ребята и девчата без родительского присмотра и городских условностей. Жили все вместе в необычно большой нежилой избе, может быть бывшей когда-то жилищем зажиточного крестьянина, раскулаченного большевиками. Утром общий подъём, завтрак и на работу. Девчонки на ток зерно лопатить (40 копеек смена), а я с ребятами на заготовку силоса (2 рубля смена). Случались работы и подороже, а однажды довелось крыть крышу шифером аж за 8 рублей смена. Деньги платили в конце командировки. Я получал их за всех и с общего согласия делил всем поровну. Не было в нас ни зависти, ни жадности. Если выпадал ненастный, дождливый денёк, девчонок на работу не пускал.
— Девочки, — говорил им , — ваши 40 копеек мне не нужны. Главное, чтобы вы были здоровыми и весёлыми. Ждите нас, готовьте обед. —
Как бы тяжело нам не работалось, как бы мы не уставали, каждый вечер обязательно отмечали праздничным застольем. Одна комната в избе была без потолка и крыши. В ней стоял длинный и широкий стол, за которым все свободно помещались. Со стены лился яркий свет 100 ватных, ныне запрещённых лампочек, а над головами чёрное небо, усыпанное бесчисленными бриллиантами далёких звезд. Какое великолепие! Мы дружно поднимали бокалы, произносили торжественные тосты, шутили, смеялись, танцевали под пластинную музыку и были счастливы.
Вы, может, засомневаетесь, мол, разве купишь столько выпивки на каждый день? Вы правы, таких денег у нас не было, но работа в НИИ позволяла запастись достаточным количеством спирта, а уж приготовить из него вкусный, бодрящий напиток дело техники.
Между прочим, бутылки со стратегическим запасом этанола стояли в избе на подоконнике и ни один миллилитр никто не отлил. Вот это люди с большой буквы, и не только из-за спокойного отношения к выпивке. Это они все силы отдавали, пытаясь помочь отечеству выбраться из застойного болота, это они в 91ом вышвырнули из Москвы большевистскую банду.
Через две недели мы, как из волшебной сказки, возвращались в бесконечный поток трудовых будней, чтобы потом весь год вспоминать и надеяться на повторение. За несколько поездок половина моих девочек вышла замуж за примкнувших к нам юношей из соседнего НИИ. Перед очередным летним отпуском многие меня просили, мол, если в колхоз надо будет отправляться раньше обычного, чтобы их отзывали из отпуска.
Ну, чем не преддверие коммунистического рая? Гораздо лучше чем в кино у Бровкина на целине и, главное, не выдумка, а чистая правда.
Однажды направили нас в колхоз, поля которого упирались краем в берег Оки, недалеко от Пущино. Незадолго перед отъездом ко мне подошёл наш лабораторный механик Алексей.
— Слушай Женя, — начал он, — можно я с вами поеду? Только чур, на работу ходить не буду. Берусь готовить еду на всех. —
— Хорошо, — обрадовался я, — ты нас здорово выручишь. Готовься, послезавтра отъезд, а с отделом кадров я договорюсь. —
Две недели Алексей ублажал нас своими кулинарными творениями, используя наши скромные запасы, продукты из ближнего магазинчика и местные возможности. Например, надо картошки добыть. Идёт Алексей на колхозное картофельное поле, выкапывает несколько кустов, выбирает клубни, а кусты вновь сажает в образовавшиеся лунки, не оставляя после себя зияющих прогалов. Или вот. Все соскучились по мясу, да где его возьмёшь? Алексей придумал. Позвал с собой двух ребят из нашей команды, поздно вечером забрались они в элеватор и наловили пол мешка голубей. Увидев утром эту добычу, девушки визжали от возмущения и обещали, что не притронутся к такой еде.
— Идите, идите, — миролюбиво отвечал Алексей, — а то на работу опоздаете, — не будете, так не будете. —
Когда наша проголодавшаяся команда вернулась с поля и вошла в избу, все замерли от увиденного. На обеденном столе в ряд стояли миски с картошкой, и в каждой тушка откормленного элеваторного голубя (ну вылитый куриный сын). Отбросив предрассудки, все дружно уселись за стол и вкусно пообедали.
В этот раз мы трудились в гордом одиночестве, без поддержки из соседнего НИИ, и потому ежевечерних застолий не было, да и достаточного запаса спирта добыть не удалось. Кто-то привёз бутыль абсолютированного этанола с отвратительным привкусом бензола. Однажды, я с ребятами пил эту дрянь в поле с местным трактористом, с которым вместе трудились, и по-моему он перебрал. Вечером, как обычно, вышли на улицу подышать свежим воздухом и прогуляться перед сном. Иду под ручку с Анютой, молоденькой, тоненькой, голубоглазой девчушкой, развлекаю её байками из недавней солдатской жизни. Ей 18ть, она только вступает во взрослую жизнь, а мне 28. Я на её фоне матёрый мужик прошедший огонь и воду. На улице темно, хоть глаз коли, но нас это ничуть не смущает. Вдруг, откуда не возьмись, возникает пьяное существо, осыпает нас градом матерных выражений и, кажется, хочет поработать кулаками. Будь я один, послал бы его далеко, далеко и прошёл мимо, но я с дамой и отступление невозможно. Вскипаю и через пару минут хулиган, почему-то на четвереньках, убегает прочь. Вот и погуляли. Утром прихожу на работу, смотрю, наш тракторист с изрядно побитой физиономией еле идёт. Все к нему, что, мол, да как? А он говорит:
– Не знаю, в темноте не разглядел. Кто-то напал и избил, а за что, не понял. —
С сомнением смотрел на побитого тракториста, совсем не похожего на ночного хулигана. Он или не он, а впрочем, всё равно.
Немного о нашем жилище. Вместо привычных мужской и женской комнат хозяйка выделила для приезжающих большую комнату, в середине которой стоял обеденный стол, а вдоль глухой стены были пристроены нары без перегородок. На них укладывались спать, ребята справа, девчата слева. Во избежание возможных инцидентов устроился между ребятами и девчатами, а ближней со стороны девчонок была голубоглазая Анюта. Честное слово, ни одной низкой мысли не мелькнуло в моей голове. Я недавно женился, дочке ещё не исполнилось и года, и меня совсем не прельщали романы на стороне. Я относился к Ане, как отец, как старший брат, а она влюбилась и после командировки напрасно ждала продолжения наших встреч. После мы с ней много лет проработали рядом, и от её подруг слышал, что семейная жизнь Анюты не удалась.
Когда-нибудь на страшном суде буду за это справедливо наказан, но надеюсь, суд учтёт и смягчающее обстоятельство. Ведь не нарочно я!
————————
Да, жизнь штука сложная, никогда не знаешь заранее, куда пойдёшь, что совершишь и чем всё закончится. Наверно, позавидовал конструкторам нашей лаборатории и захотелось подключится к чертёжным работам, но трёх инженеров-конструкторов для НИИ вполне достаточно и свободных ставок не было. В это время без особого прилежания учился в институте и только черчение захватило меня целиком и полностью. Недалеко от моего дома располагалась проектная организация, она и сегодня, кажется ещё дышит. Там меня согласились взять в конструкторский отдел. Жаль было покидать друзей и подруг, но мечта требовала решительных действий. Подал заявление о увольнении и уже мысленно был на новом месте, как случилось неожиданное. Руководитель группы фильтрации, ветеран недавней войны, одноногий инвалид Зиновий Борисович Кристалл остановил меня в коридоре:
— Увольняешься? А куда собрался? —
— Перехожу на конструкторскую работу. —
— Зря. Ты там будешь десять лет рисовать одну и туже гайку. Переходи ко мне. Будет у тебя и экспериментальная, и конструкторская работа. Там ты рядовой среди десятков таких же, а у нас для тебя море возможностей и экспериментировать, и изобретать. —
Убедил. Я понял и согласился, но возникла очевидная проблема. Если забрать заявление о увольнении, то в нашем НИИ не принято переманивать сотрудников, а если отработать и уволиться, то придётся снова поступать на работу и могут не взять. Мой будущий руководитель заверил, что он всё устроит и не о чем беспокоиться. Так всё и вышло. Мы проработали с ним рука об руку семь лет, он превратил меня в полноценного специалиста, привил вкус к изобретательству. Зиновий Борисович был для меня учителем, соратником, старшим товарищем. Сколько лет прошло, а он иногда
является мне во сне и я счастлив, что мы снова вместе. В годы совместных трудов Кристалл много рассказывал о своём боевом прошлом и о послевоенной жизни. Те крохи воспоминаний, которые сохранились в памяти, стали частью моего рассказа.

Две судьбы.

Как-то ехал поездом в Киев и в дороге познакомился с могучим рослым украинцем, бывшим партизаном, воевавшим где-то под Киевом. Ветеран много рассказывал о войне, сейчас уже не помню что, но рассказ о трагедии Бабьего яра крепко засел в памяти. Подпольщики заранее сообщили партизанам о готовящейся акции. Он с товарищами бегал от дома к дому, предупреждал евреев, предлагал вывести их из города, но никто не захотел уйти, скрыться. На его предложения киевские евреи отвечали, что немцы не большевики, у немцев закон и порядок. Они не допустят убийств невинных людей. Ветеран, вспоминая, горячился, обзывал всех евреев трусами и дураками и не хотел слушать мои возражения. Ведь он так рвался помочь, спасти, а ему не поверили, и обида, наверно умрёт только вместе с ним.
Эх, люди, люди! Чаще всего никого ни в чём нельзя убедить, хоть вывернись на изнанку и добудь горы самых веских доказательств. И всё же, всё же. Если жив мой давний попутчик, пусть смягчит его гнев этот рассказ.
В довоенном Киеве жила бедная еврейская семья, вдова и двое сыновей. Дети, как это часто бывает в еврейских семьях, были послушны, хорошо учились и, как могли, помогали матери. Вдова, получая мизерную зарплату, еле – еле сводила концы с концами. Однажды она пожаловалась приехавшему в гости брату, что выбивается из сил, и он уговорил её отдать ему на воспитание одного из сыновей. Так мой отец оказался в Москве. Здесь он окончил школу, институт, поступил на работу, здесь встретил и полюбил мою мать – внучку тульских крестьян.
Молодые жили в московской коммуналке, в узкой комнате – пенале (2 на 6 метров с печкой), были влюблены и счастливы. За окном свирепствовали страшные тридцатые годы, но их тень лишь однажды мельком коснулась моих родителей. Забрали соседа – хорошего, душевного человека. Конечно, все жильцы испугались и, когда следователь их вызывал, держались линии – моя хата с краю, ничего не знаю. Юная, наивная мама решительно встала на защиту справедливости. Она убедила следователя, что донос (ей дали его прочитать) злобный бред завистливого негодяя. Может аргументы были очень убедительными, а может её необычное поведение и красота очаровали следователя, но случилось чудо. Соседа отпустили, а мама так и не поняла, что рисковала жизнью и совершила подвиг.
Пришёл 41 год. Война миллионами проглатывала и проглатывала людей. У отца была бронь, но он сказал маме, что с его национальностью не имеет права оставаться в тылу, сумел убедить начальство и ушёл на фронт. Воевал под Москвой, был ранен в руку и в январе 42-го оказался в дома на долечивании. В конце декабря я только родился. Отец носил меня на руках, говорил маме, что я очень на него похож, придумывал мне имя и был счастлив огромным счастьем солдата, вернувшегося из огня живым. Он быстро поправлялся, рана заживала, но вдруг неожиданно началось воспаление, и поднялась температура. Дело было к ночи. Отец хотел подождать до утра, но мама настояла, и они поехали в госпиталь. Врач осмотрел рану (мама при этом присутствовала) и сказал, что если бы приехали на пол часа позже, то руку пришлось бы отнять. Эти слова мама запомнила на всю жизнь и часто повторяла, горько сожалея, что поторопилась. Вскоре отец выздоровел, вернулся на фронт и в марте того же года под Ленинградом был убит снайпером на наблюдательном пункте. Его брат погиб ещё в начале войны в окружении под Уманью. Мать отца, которая так меня и не увидела, осталась в Киеве и была расстреляна фашистами в Бабьем яру.
Прошло двадцать лет. Я отслужил срочную службу, поступил на работу в НИИ и попал в группу, которой руководил бывший фронтовик, одноногий еврей Зиновий Борисович Кристалл. В 41-ом году он, пятнадцатилетний парнишка жил в Харькове, прилежно учился, много читал, увлекался гимнастикой. Грянула война. Его отец еле успел вывезти семью из оставляемого армией города. Тут же вскоре Зиновия забирают в пехотное училище и с лета 43 го семнадцатилетний лейтенант на передовой. Командовал взводом, ротой, был четырежды ранен и всё в ноги. Я как-то спросил:
-А почему в ноги? —
-Молодые были, не ложились, а пулемёты бьют понизу —
В конце войны Зиновий Борисович командовал штрафной ротой. Штрафники – офицеры, взятые в плен румынами под Одессой в 41 ом году во время её сдачи. Они оставались в прикрытии для обеспечения эвакуации гарнизона. Задачу выполнили, а обещанные катера за ними так и не пришли. Когда боеприпасы кончились, пришлось сдаться в плен. В 44 ом их освободили и отправили в штрафной батальон искупать вину кровью. Когда Кристалл рассказывал о последних месяцах войны, нам и в голову не приходило, что его положение мало чем отличалось от положения штрафников. Они воевали до первой крови, а Зиновия малое ранение от командования штрафниками не освобождало, а смерть не разбирает, где штрафник, а где лейтенант. Кристалл закончил войну в 45 ом в Будапеште. Во время штурма города его опять ранили в ногу. День из-за сильного обстрела Зиновий пролежал в подвале. Только ночью его смогли вынести в тыл, но было уже поздно, началось заражение и ногу пришлось отнять. Кристалл вернулся в мирную жизнь в девятнадцать лет без ноги, без образования, без профессии. Другой бы отчаялся и спился, как многие калеки той всемирной бойни, а Зиновий закончил десятилетку, институт, защитил кандидатскую, женился на самой красивой девушке курса. В институте снова увлёкся гимнастикой. Когда приходил в спортзал в белом спортивном костюме и крутил на турнике солнце, то со всего института собирались смотреть, как у него здорово получается. Красивый, стройный на лёгких, коротких, до локтей, металлических костылях – палочках собственной конструкции он ни для себя, ни для нас никогда не был инвалидом. Помню, Зиновий Борисович, я и наша сотрудница, Марина как-то в разгар лета застряли на вокзале в Харькове, не могли достать билеты на московский поезд. Сидим, скучаем. Вдруг Кристалл хлопает себя по единственной коленке:
-Что же мы мучаемся?! – и исчезает в вокзальной сутолоке.
Через пол часа возвращается с билетами.
-Да, хорошо вам Зиновий Борисович – шутейно – завистливо тяну я, а он традиционно парирует:
-Хорошо тому живётся у кого одна нога. И порчина не порвётся, и не надо сапога. —
На работе Кристалл был для меня старшим товарищем, соратником. Незаметно обучил всем тонкостям нашей профессии. Никогда сходу не отвергал ни одной моей фантазии, а начинал вслух анализировать, от чего они часто лопались, как мыльные пузыри, а иногда превращались в статьи и изобретения. Добрый, весёлый, компанейский человек. И дело, и застолье без него скучнели.
В начале 70 тых годов мы с Кристаллом оказались в командировке в Батуми. Однажды в воскресный день захотелось нам поплавать. Идём мимо центральной площади. Слышу какой-то стук. Смотрю, рабочие суетятся, доски набросаны и вдруг понимаю, скоро седьмое ноября, а мы с полотенцами на плечах идём к морю купаться. Уже месяц, как не были в Москве, совсем потеряли ощущение времени, забыли про осень. Дошли до пляжа и увидели сердитые трёхметровые волны. Начинался первый осенний шторм. Солнце грело совсем по — летнему, возвращаться сухими не хотелось, и я, молодой дуралей, уговорил Зиновия Борисовича поплавать, несмотря на волнение. В эту командировку меня научили проныривать сквозь волну, и я с гордостью продемонстрировал Кристаллу своё умение. Зиновий тут же разделся и без страха пошёл навстречу стихии. Он подошёл к линии прибоя, воткнул костыли-палочки в песок и на одной ноге поскакал навстречу вставшей на дыбы волне. То ли он скакал медленно, то ли волна попалась более высокая и могучая, но не успел Кристалл до неё добраться, как она сама тяжкой многотонной стеной обрушилась на беспечного пловца, и он исчез в рокочущей пене. Мне тоже досталось, но я был ближе к берегу и, хотя и свалился, но тут же вскочил с одной мыслью:
-Где костыли?
Они сиротливо выглядывали из отступающей воды, как мачты затонувшего корабля. Быстрее к ним. Схватил, обернулся и увидел Зиновия. Он сидел по пояс в воде и хохотал.
———————————

Новая лаборатория, новые впечатления, новые знания, новые интересные знакомства.

Гений неудачи.

Веня Шелмаков был безнадёжно лыс. Жидкая растительность едва удерживалась у него на затылке, да над самым лбом, как последний бастион некогда патлатой юности, серелся, чудом уцелевший, чубчик, мелкий и чахлый. Из-за этого недостатка я при первой встрече нанес Вене некоторый моральный ущерб.
После армии меня только что приняли на работу в технологическую лабораторию одного из московских НИИ и я ещё не успел познакомиться со всеми. Когда заведующий попросил позвать некого Лыскова, который, как он едко заметил:
— Торчит без дела с Шелмаковым в коридоре у окна, — подошёл к праздно болтающей парочке и без тени сомнения брякнул Вене:
— Это ты Лысков? Иди тебя зав лаб зовёт. —
Вениамин с глубоким возмущением, отверг мои происки:
— Я, Шелмаков, а Витя, — и он указал на собеседника черноволосого и розовощёкого, – Лысков. Так мы познакомились.
Проработал с Веней бок о бок почти десять лет, с тех пор прошло ещё двадцать, но более удивительного человека встретить мне не довелось.
Вениамин Шелмаков — гений. Если бы о его способностях узнали в Политбюро или в КГБ, мы бы до сих пор жили в СССР, а капитализм в предсмертной агонии дотлевал где-нибудь в Швеции или Исландии. Да, да, это совершенно серьёзно. Повторяю, Вениамин — гений. Гений неудачи. Без малейших с его стороны усилий, всё, к чему он притрагивался, всё, в чём он участвовал, обращалось в пыль, исчезало, распадалось, останавливалось или портилось.
Когда это проявилось впервые – не знаю. Известно только, что после окончания школы (в армию Веню не взяли из-за сильной близорукости) он поступил на курсы режиссеров народных театров. Только Вениамин закончил их, тяжкий удар судьбы обрушился на всю отечественную самодеятельность. Ставки режиссёров народных театров сократили, и они (режиссёры) стали работать на общественных началах, от чего вскоре народные театры тихо и незаметно вымерли, как мамонты от бескормицы в ледниковый период. Впрочем, мамонты, кажется, вымерли от посягательств первобытного человека, а народные театры от рокового прикосновения Вениамина Шелмакова. Загрустивший Веня пустился на поиски творческой работы с артистическим уклоном. Он устроился в наш институт лаборантом и по совместительству худруком институтской самодеятельности. Как вы уже догадались, тут же во всех организациях на территории СССР эту ставку сократили. Бедному, в прямом и переносном смысле, Вениамину пришлось существовать на восемьдесят лаборантских целковых, а он к этому времени уже успел жениться. Так что беден был Шелмаков беспросветно и до крайности, и при этом материальные потери подстерегали его за каждым углом.
Помню, Веня с великим трудом накопил денег на замшевую куртку. О, как он был счастлив, горд и важен! Вышагивал наследным принцем, сдувал с лацканов несуществующие пылинки, берёг обновку как зеницу ока, коршуном налетая на вредных девчонок, пытающихся пощупать матерьялец. Покрасовался в этом наряде Вениамин недели две, а потом в воскресение в жаркий летний полдень на прогулке ослабил бдительность и уронил своё замшевое сокровище в чан с битумом.
Когда установилась мода на зимние шапки – “пирожки” Веня вновь загорелся, наскрёб деньжонок и добыл элегантную меховую пилотку. Правда, пощеголять в ней сумел только несколько часов. Друзья предложили обмыть покупку. После работы да на голодный желудок.… В общем, всё кончилось тем, что Шелмаков по дороге уснул в трамвае, а проснулся – нет “пирожка”. Кто-то, видимо, стибрил прямо с головы.
Ежегодно, ближе к новогодним праздникам многие сотрудники института по итогам работы за год получали небольшие премии. Руководитель нашей группы – многоопытный, мудрый еврей, вёл дела так, что мы задолго до премирования знали, что обязательно получим премию и даже знали сколько. И вот Веня, твёрдо уверенный в грядущем дополнительном финансировании, заранее успел занять и потратить такую же сумму, а в начале декабря его задержали на рынке, когда он пытался что-то перепродать. На работу из милиции пришла бумага, начальство сделало оргвыводы, и Вениамина Шелмакова лишили премии.
Однажды очередная пробоина в его хлипком бюджете случилась и по моей вине. Нет, ни преднамеренности, ни корысти в моих помыслах, конечно, не было. Всему виной разница в темпераментах. Вениамин – человек предельно медлительный, спокойный, чуть грустный, и даже внешне чем-то напоминающий ослика Иа. Вот уже несколько дней он ныл, что не может купить себе шарф. Даже при тогдашней товарной бедности в ближайшей галантерее был достаточный выбор дешёвых и вполне приличных шарфов. Когда Венино нытьё мне изрядно надоело, я предложил сходить с ним в обеденный перерыв в магазин и помочь в выборе. Надо заметить, что покупать что-нибудь вместе с Веней была сплошная мука. У прилавка он долго примерялся, приглядывался, сомневался, советовался, выматывая душу и у меня, и у продавца. Так было и в этот раз. Вениамин примерял, менял, вздыхал, долго смотрелся в зеркало и не решался что-нибудь выбрать. Обеденный перерыв заканчивался. Я был голоден и зол, и с таким напором рявкнул: — Кончай волокиту! — Что Вениамин не выдержал и сдался. Он, продолжая вздыхать, купил шарф с белыми и коричневыми продольными полосками. Наскоро перекусив в пельменной, вернулись на работу. Веня прилип к зеркалу, снова принялся вздыхать и охать и, наконец, изрёк:
— Шарф почти хорош, но белого цвета многовато. —
И чёрт меня дёрнул за язык. Я тут же подсунул Вениамину один из ядовитых советов, которыми так богаты московские шутники:
— А ты выдерни несколько белых ниток. —
Шелмаков на мой совет сразу клюнул, как голодный окунь на живого червя, и вытянул из шарфа с десяток другой белых ниток. Когда он опять вернулся к зеркалу, грусть вновь овладела его сердцем.
— Ну, что ещё, — полюбопытствовал я? —
— Да белого теперь как раз, а вот коричневого многовато. —
— Так за чем дело стало? —
Веня принялся за коричневые нитки. Когда он в очередной раз предстал перед зеркалом, претензий к цветовой гамме у него не было, но и шарфа, как такового, не было тоже. Остаток обновки явно смахивал на фрагмент рыбацкой сети, слегка припорошенный снегом. Носить усовершенствованный шарф Вениамин не решился, а осиротевшие нитки усыновила хозлаборантка.
Вдруг удача постучалась в дверь Вени Шелмакова. Его пригласили третьим тренером в футбольную команду класса Б далёкого сибирского города. Первым тренером этой команды как раз стал друг детства, он и вспомнил о Вене. Вениамин моментально уволился и улетел к месту новой работы. Вскоре от него пришло письмо, где в восторженных тонах была описана распрекрасная Венина жизнь. Мол, сейчас он лежит в ванной, пишет нам письмо, поглядывая в окно на китайскую границу, и одновременно звонит в двадцать городов — набирает футболистов в команду. Наши институтские, кто его знал, были искренне рады и надеялись, что Вениамин, наконец, преодолел полосу затяжного невезения. Наивные люди, мы не могли по достоинству оценить всей мощи гения неудачи. Буквально через пару дней после получения письма узнаём из газет, что в целях дальнейшего совершенствования и развития отечественного футбола, класс Б ликвидируется, а все входящие в него команды расформировываются. Это сообщение потрясло меня до глубины души. Я вдруг понял, какая чудовищная сила скрыта в неприметном, худом очкарике.
Понурый Веня вернулся в Москву. Пытался снова устроиться к нам, но его почему-то не взяли. С этого момента мы виделись всего три раза. Знаю, что Вениамин устроился в лабораторию завода производившего трансформаторное масло. Кажется, вскоре не то завод остановился, не то лаборатория закрылась. Потом в 86 году друзья с Чернобыльской АС пообещали Вене солидный оклад и сманили к себе на Украину. Оттуда он вернулся абсолютно лысым и партийным. В 91 году Веня по большому блату устроился на работу в главный дом на Старой площади то ли дворником, то ли сантехником. В том году я встретил его уже в декабре. Шелмаков был страшно зол на демократов и обещал, что с ними ещё посчитается. Слово своё он сдержал и в 93-ем пришёл на помощь к засевшим в Белом доме красно-коричневым. В списках раненых и убитых его фамилии я не нашёл. Последнее, что мне удалось узнать, Вениамин принял активное участие в избирательной компании 96 года в группе поддержки Зюганова. С тревогой ожидаю грядущих событий. Неисповедимы пути Господни.
А вдруг Веня полюбит демократов.

Гриша Невоза.
У Григория почему-то украинская фамилия, а по характеру горячему и вспыльчивому он чистый грузин. Откуда у него эта фамилия, я так и не узнал, хотя проработал с ним в НИИ бок о бок много лет. Невоза умел держать дистанцию. Он кандидат технических наук, руководитель группы, а я всего лишь инженер из той же лаборатории, впрочем, ему не подчинённый. Подойти запросто и спросить что-нибудь личное не по делу было небезопасно. Холодный презрительный взгляд тут же укажет тебе твоё место. Я пробовал – очень невкусно. В те благословенные времена моей юности, когда друзей и подруг был полон мир, его высокомерие почти не задевало, оставаясь темой для шуток и сплетен — неотъемлемой части быта любого творческого коллектива. Группа Григория Невозы занималась совершенствованием условий и методов проведения твёрдофазной экстракции. Твёрдофазная экстракция по сути своей — вымывание из твёрдого вещества, например, из высушенной и размолотой травы, нужных компонентов. Каждому из нас время от времени приходится заваривать чай. Известно, что первая порция кипятка извлекает из чаинок густой душистый навар, вторая его жалкое подобие, а третья желтоватую, безвкусную воду. Нужно быть очень скупым или ленивым, чтобы употреблять все три настоя, но именно так и поступают производственники, стараясь выделить из исходного сырья максимальное количество ценных веществ. Экстракция традиционно проводится в три приёма, только вместо горячей воды используют водные спирты разной крепости.
Цех большого фармацевтического предприятия изнутри похож на самолётный ангар. Стоят в ряд громадные шести кубовые аппараты. В них нужно вручную из мешков засыпать тонны высушенного, измельчённого растительного сырья. Потом залить его водным спиртом, нагреть, перемешать и отфильтровать настой (по-нашему экстракт). После трёх заварок (по-нашему экстракций) начинается самая трудная часть работы. С бока у каждого аппарата устроен разгрузочный люк метрового диаметра. Надо разболтить и открыть тяжёлую крышку люка, похожую на щит великана и граблями выгрузить использованное сырьё (по-нашему шрот). Разбухшая влажная трава, выгребаемая из стального чрева аппарата, многотонной грудой вываливается в объёмное корыто и тельфером вывозится в отвал.
Представьте себе жуткую картину обычного трудового дня. От загружаемой измельчённой травы пыль столбом, от нагретых паром гигантских стальных котлов духота и жар, грохот редукторов и рёв могучих электромоторов натужно вращающих огромные мешалки заполняет уши, от куч выгружаемого шрота резкий спиртовой дух, перебивающий запах пота усталых трудяг, бесконечно выгребающих распаренную травяную кашу заполняет лёгкие и путает мысли. Видите, как просто организовать филиал ада на земле. Стоит только, вместо примитивных сковородок и чанов с кипящей смолой, завести солидное промышленное производство лекарственных препаратов из растительного сырья.
Григорий со своей командой несколько лет пытался усовершенствовать и облегчить традиционный процесс, но, как говориться, чёрного кобеля не отмоешь до бела. Однажды, в очередной раз перелопачивая научную литературу, Невоза обнаружил, что англичанин – мудрец, чтоб работе помочь, изобрёл удивительную машину, в которой растительное сырьё и водный спирт, как бы сами по себе, движутся навстречу друг другу да так ловко, что в итоге шрот самостоятельно вываливается в кузов самосвала, а экстракт самотёком сливается в сборник. Умный механизм не оставлял и щёлочки для ручного труда. Выхлопотал Гриша лабораторную модель этой машины, опробовал на отечественном сырье и предложил начальству для фармацевтического завода на юге Казахстана закупить большую промышленную установку. Сумма за изготовление большая, серьёзная, но и выгода очевидная. Пошли согласования, увязки вплоть до совета министров. Наконец покупку утвердили и выделили валюту. Для оформления заказа и внесения в конструкцию необходимых изменений предполагалось направить в Англию нашего представителя. Естественно, должен был ехать Невоза. Гриша подучил подзабытый английский, благополучно прошёл собеседование в райкоме и уже сидел на чемоданах. Вдруг вызывают его к директору.
-Григорий Иванович, — смущённо отводя глаза в сторону, сообщает ему директор, — в министерстве решили вместо вас послать своего. Он завтра к вам подъедет. Вы, пожалуйста, объясните ему принцип действия установки и подскажите, что он должен потребовать от изготовителей.
Как порох вспыхнул Невоза, но ясность мысли не утратил:
— За неделю, да и за месяц невозможно обучить несведущего человека всем тонкостям отечественных и иностранных разработок. Обучать и инструктировать отказываюсь. Считаю предложение министерства авантюрой и снимаю с себя всякую ответственность за заказ и внедрение этой установки. —
Повернулся и ушёл. Так и не смогли его уломать. В партком не вызовешь – он беспартийный, с работы не выгонишь – ведущего специалиста кем попало не заменишь. И поехал наш Гриша в Англию да один без сопровождающего, что почти невероятно в советскую эпоху. Приезжает назад, рассказывает:
— Конечно, товаров, продуктов море, магазины ломятся, про очереди там с войны забыли. Покупателей меньше чем продавцов, но главное, воздух свободы. Иду по Лондону. У тротуара легковушка, в ней дремлет парень, а на стекле записка: « Инструктор по сексу. Первое занятие бесплатно». И смешно, и вольно, и никаких партийных назиданий. Стал и я на время вольной птицей. Приехал на фирму, посмотрел документацию, пообщался со специалистами и за два дня обо всём договорился. Надо подписывать контракт, а командировка у меня на десять дней. Набрался нахальства и говорю представителям фирмы:
— Господа, я попал в ваши края совершенно случайно. Наверно, это единственный раз в моей жизни. Давайте задержим подписание контракта. Хочется хоть немного посмотреть Англию, если это возможно. —
Меня поняли. Фирмачи устроили шикарную экскурсию по стране, не поскупились ни на гида, ни на билеты на самолёт. Пересказывать свои впечатления не стану, чтобы вас не травмировать, но когда вернулся, почувствовал себя зэком в зоне после неудачного побега (Григорий, как и все мы в ту пору, был пассивным кухонным диссидентом и в разговорах своих убеждений не скрывал).
Мне случилось присутствовать при завершении этой истории. Прошло два года. Прилетаю в очередной раз по своим делам в Чимкент на местный ХФЗ и в заводской гостинице встречаю весёлого, счастливого Григория, которого распирает от желания поделится своей радостью. Оказывается, он здесь со специалистами фирмы запускал хитроумную английскую технику. Пуск прошёл удачно, англичане уже уехали, и Невоза через день собирался лететь в Москву.
— Ну как, — спрашиваю, — англичан местные условия не шокировали? —
Они объехали пол мира. Их ни чем не удивишь, а вот они местных горкомовцев и удивили, и по носу щелкнули. Установку я с ними собрал, запустил и на обещанную производительность вышел, хотя сначала пришлось повозиться. Режимы эксплуатации отработали, персонал обучили. В общем, успех полный, мы счастливы и начальство в восторге. Дело сделано, акты подписаны, англичане собираются домой. Тут приходит к ним с предложением инструктор из горкома и просит меня перевести:
— Задержитесь на два дня. Будет торжественное собрание и награждение отличившихся при пуске. Есть решение наградить вас медалями за доблестный труд. —
Перевожу, а англичане смеются:
— Оставьте ваши медали себе. Сейчас вернёмся домой, хозяин выдаст каждому по10тысяч фунтов и отправит в месячный отпуск. Вот это награда. А вы вместо денег за работу всё норовите всучить бумажки да значки. Нас они не интересуют. —
И улетели.

Чудаки из Кипа.
В НИИ, где мне когда-то довелось трудиться, среди прочих имелась и лаборатория Контрольно-измерительных приборов (сокращённо Кип). Её сотрудники устанавливали, налаживали, ремонтировали измерительные приборы и потому были известны и нужны всем. Какие же исследования без аппаратуры? Но кроме профессионализма, славились они своеобразием мышления, богатством фантазии, живостью воображения. Может, общение с тонкими, экзотическими приборами, сложными, запутанными электронными схемами, мелкими мудрёными механизмами сделало их такими – не знаю, но каждый киповец слыл большим оригиналом.
Начну с Коли – токаря. Когда случалось зайти в его комнату, наполовину заваленную нужными и ненужными деталями и приборами, я сразу включался в бесконечный разговор обо всём на свете. Говорил токарь азартно, убеждённо, позволяя мне только кивать да поддакивать. И не дай Бог, пытаться возражать и спорить. Возмущённый Николай закладывал руки за спину и, раскачиваясь всем телом назад — вперёд, начинал пристукивать прямой ногой о пол. Значит, возмущение Коли достигло придела и сейчас, не зависимо от темы спора, прозвучит его коронный довод:
— А ты читал журнал «Акушерка и гинеколог»? – И я пойму, что сопротивление бесполезно.
Впрочем, Николай, разрядившись, больше не сердился.
— Знаешь, как у людей возникает профессиональное пучеглазие? Вот следователь, например, приезжает на место убийства, видит кровь, трупы и от ужаса у него глаза на лоб лезут. Раз, два, три и одолевает следователя стойкое пучеглазие. А врачи скорой, когда на аварии выезжают, таких страстей насмотрятся, что у них тоже пучеглазие развивается. —
Токарь прерывает монолог, ожидая слов признания и восхищения, но до того ли мне:
— Слушай Николай, — спохватываюсь я, — работа встала, сроки подпирают. Скоро отчёт, а отчитываться нечем. Горю. Выточи мне, пожалуйста, детальку для прибора. Чертёжик я набросал.
Коля – добрейшей души человек. Моя просьба не официальная, без визы заведующего и можно отказаться, но слова «нет» от него никто не слышал. Минут через двадцать, сжимая в кулаке ещё тёплую деталь, узнаю последнюю новость Колиной жизни:
— У меня дома паучок прижился, совсем ручной стал. Прихожу с работы, посвищу, похлопаю себя по плечу, и он с потолка мне на плечо спускается, а я ему муху придушенную пальцем пододвигаю. Он муху в лапы и обратно к себе в паутину. Забавный такой. —
Инженер Герман, вечно склонённый над хитроумными схемами загадочных агрегатов, при моём приближении ненадолго от них отрывался, чтобы, не дожидаясь вопроса, доходчиво объяснить, как можно эффективно решить любую житейскую проблему.
-Если нужно, — втолковывал он, — заставить упрямого начальника жэка отремонтировать вашу квартиру, вы должны написать письма сразу двенадцати заместителям Брежнева. Они, естественно, завизируют и отправят письма вниз. Представляете, в занюханный жэк приходят ваши двенадцать писем с резолюцией большого начальства – «Разобраться и доложить». Жэковская букашка от страха в штаны наложит и тут же организует ремонт. Это метод штурма. Для малых дел он незаменим. Для решения серьёзных вопросов предпочтительнее метод долговременной осады. Главное, никогда не ходите к чиновнику с просьбой или жалобой. Слова к делу не подошьёшь, а ваши эмоции для бюрократа – пустой звук. Пишите жалобу чиновнику и посылайте письмо обязательно с уведомлением о вручении, чтобы не отвертелся. В течении недели обязан разобраться и ответить. Приходит вам отказ. Тогда уже пишете начальнику чиновника жалобу на подчинённого, мол, не может разобраться, обеспечить и т. д. Опять отказ. Теперь вы жалуетесь на начальника чиновника его руководителю и так далее, пока наверху начальству не надоест. И как рявкнет большой генерал, которого обеспокоили по ерундовому, для его уровня, вопросу, так у мелкой сошки подогнутся ножки и ваше дело в шляпе. Общайтесь с чиновниками только через почту и всегда будете в выигрыше. —
Мне кажется, эти советы и сегодня могут пригодиться.
Хотя Герман с виду строг и серьёзен, можно было с ним и поспорить, но до определённого предела, когда рассерженный инженер вытягивал руку ладонью в мою сторону и заявлял:
— Всё, что выговорите – ерунда! — Это следствие давней фронтовой контузии.
Я без обиды замолкал. Особенно раздражали Германа разговоры о достатке и благополучии.
— Я не бедный, я нищий! – Тут же взрывался Герман, и его 120ти рублёвая зарплата не давала в этом усомниться.
Киповский слесарь Макс как-то встретил меня в коридоре, отвёл к окну и доверительно поведал, что у него вечером свидание с Быстрицкой (звездой экрана, первой красавицей страны), а денег ни копья.
-Дай трояк. В получку отдам или чего для дома сделать могу.
Он всегда готов выполнить любую вашу просьбу, если вы не пожалеете хотя бы грамм сто казённого спирта. Макс недавно из армии и только что поступил в вечернюю школу. Утром пришёл на работу радостный и гордый и с порога такое сказанул, что у заведующего челюсть отвисла:
-Василий Петрович, поздравьте меня, я стратостат!
Петрович отшатнулся, забежал за длинный стол, стоявший посреди лаборатории.
-Уйди дурак! Начальник, видно, решил, что слесарь свихнулся. Удивлённый Макс двинулся за ним и ещё громче повторил радостную весть:
-Нет, правда, Василий Петрович, я стратостат!
-Уйди дурак! Уйди!
-Честно, Василий Петрович, я в стратостат попал!
С полчаса они бегали вокруг стола и орали каждый своё, пока, наконец, до перепуганного зава не дошло, что Макса всего-навсего в школе избрали в старостат.
Василий Петрович, как и все киповцы, кроме Макса, воевал, и его рассказы о войне расходились по институту со скоростью свежих анекдотов. Жаль, что только два из них я запомнил.
— Отправили меня с радистом в тыл к немцам с секретным заданием. Долетели до нужного места и надо прыгать. Я прыгнул первым. Дёрнул за кольцо, парашют раскрылся, всё в порядке, спускаюсь. Вдруг мимо меня впритирку кто-то скользнул. Это радист решил затяжным. Чувствую что-то не так. Спускаюсь на землю, ищу, кричу – нет напарника. Проверяю карманы – нет денег. Так вот для чего он прыгнул затяжным. В воздухе украл у меня деньги подлец и удрал.
В конце апреля 45го, в последние дни войны сбросили меня над центром Берлина, над Рейх канцелярией. Спускаюсь, смотрю, по внутреннему двору Гитлер идёт. Я из пистолета бах, бах, бах и промазал. Ушёл гад.
Последний эпизод, по-моему, где-то промелькнул в литературе, но никаких сомнений в искренности рассказчика у меня нет.
Во время Хрущёвской оттепели Василий Петрович порадовал неоконченной охотничьей историей:
— Перед выходными, — рассказывает, — позвонил Никите Сергеевичу, мы с ним ещё с войны знакомы.
— Снег выпал. Махнём в субботу за зайцами? —
Договорились. Взял я собаку, и мы с Никитой, без охраны, на моей машине рванули в Завидово, там зайцев развелось – тьма. Доехали. Вошли в лес. Идём гуськом: я, Хрущёв, собака. Василий Петрович запнулся, прозвучало как-то неприлично и даже антипартийно, подумал немного и поправил себя. Нет, я, собака, Хрущёв. Теперь получилось обидно для себя. Опять задумался. Нет, собака, Хрущёв и я. Ещё подумал и, так и не сумев пристроить собаку, перевёл разговор на другую тему.
Этим летом отдыхал на Угре. Там у меня родственники живут, дом у самой воды и лодка есть, а рыбы пропасть. Я с утра пораньше возьму спиннинг, удочку, сяду в лодку и гребу потихоньку к нужному месту. Грести, да ещё против течения, — не лёгкое дело, но тут мне повезло. Поймал на спиннинг большущую щуку силы необыкновенной. Как потянула, чуть спиннинг не сломала, и лодка за ней поплыла, да так быстро, как моторка. Умаялась щука. Я к берегу подгрёб, отдышался, поразмыслил и вытаскивать эту речную крокодилицу из воды не стал, а леску привязал к носу лодки. Потом весь отпуск щука меня по реке возила. Нужно мне направо, брошу камень влево, щука испугается и потянет лодку вправо, а нужно налево, брошу камень вправо. И просто, и удобно. В пути, как извозчик кнутом, шлёпаю удилищем по воде, подгоняю рыбину. В последний день отпуска подтянул её к лодке, полюбовался и перерезал леску. Заслужила свободу, да и мясо у старых щук жестковато.
В Брежневские годы в институте почти все стали дружинниками. Быть дружинником не сложно и не обременительно. За три дня к отпуску надо два раза в месяц нацепить на рукав красную повязку и погулять с товарищем (пары подбирались по обоюдному согласию) по вечерним московским улицам или поскучать на опорном пункте. В хорошую погоду пройтись по Москве – одно удовольствие. Никуда не торопишься, тяжёлый портфель, вечный спутник сотрудника НИИ, не оттягивает руку, рядом верный друг, с которым можно обсудить любую крамольную идею. Мы мерили шагами серый асфальт тротуаров, спорили, рассуждали о прошлом, настоящем и будущем, иной раз рассеянно оглядываясь: – Куда это мы забрели? Если не было настроения или погода ненастная, коротали время в ближайшем кинотеатре, чтобы потом отметиться на опорном пункте и по домам, как писали тогда в газетах, с чувством выполненного долга. Наши киповцы, тоже, записались в дружину и парами по очереди дежурили, где прикажут.
Однажды утром в торце длинного институтского коридора замечаю Василия Петровича. Он идёт мне навстречу, по пути заглядывая в каждую комнату.
-Добрый день, Василий Петрович. Кого ищите? —
-Ты Макса видел? —
-Да, нет, не встречал. А зачем он вам? —
-Понимаешь, вчера дежурили на опорном пункте. Тут на нас банда напала. Я к пулемёту. Отстреливаюсь час, другой, а банда всё наседает. Вижу патроны кончаются. Дело плохо. Приказываю Максу: Дуй в институт за патронами! —
А он замялся:
— Боюсь, — говорит, — опоздаю. Дай трёшник на такси. —
— Деньги взял и сбежал. Предал сволочь! —
Доброе старое время мирного покоя и застоя. Где-то впереди Афганистан, перестройка, революция, смута. А пока тихо плещется сонная вода наших будней, и по ней яркими цветами проплывают милые фантазии киповских чудаков.
——————————————-
Моя работа в группе Кристалла состояла из череды экспериментов, часто прерываемых командировками на подведомственные заводы для пуска новых производств, процессов, аппаратов. Круговорот дел так увлекал, что учёба из года в год отодвигалась на второй план.

И снова осень у порога,
И снова, плюнув на диплом,
Согласен в дальнюю дорогу
За ускользающим теплом.
***
По результатам работ, не было ни одного отрицательного отзыва, считал себя полноценным специалистом и, казалось, не нуждался в подтверждающих документах.
О, как я ошибался! Случилось мне по работе обратиться к одному из руководителей НИИ, теперь уже не помню, как его величали, и он, зная о моём незаконченном высшем, говорил со мной, словно барин с крепостным. Это так меня обожгло, что я по-настоящему взялся за учёбу и быстро добрался до диплома. Наконец-то всё позади.
Чувство удивительной лёгкости переполняло душу.

Первый писк новорожденного инженера.
У меня диплом в кармане,
Если надо покажу.
У меня диплом в кармане,
Так с дипломом и хожу.

Это ж надо, я пробился,
Пересдал и доучил,
Это ж надо, я добился,
Ключ от двери получил.

Как возьму, да как открою,
Как на волю побегу.
Захочу, завод построю
Или что ещё смогу.

По веленью высшей власти
Я творец грядущих лет,
И неплохо мне на счастье
Лишний банковский билет.

Вы не бойтесь, он не лишний.
Всем известно в СССР
От доходов еле дышит
В общей массе инженер.

И из сервиса соседи,
Друг в торговле занятой
Каждый раз меня в беседе
Обзывают нищетой.

Правда, мне немного надо
И добавить, и иметь.
Мне бы только этим гадам
Нос однажды утереть.

Похвалиться принародно,
Мол, пришёл достаток в дом.
Заработано доходным,
Честным, умственным трудом.
***
В это время трудился в должности инженера с окладом 100 рублей, жена получала 90 р и денег катастрофически не хватало, тем более, что дочь уже пошла в первый класс. Очень не хотелось, но надо было искать другую работу. Узнав о моих поисках, в НИИ, как в деревне, ничего нельзя утаить, вызывает меня заведующий, он же зам директора по технологии, и сразу в лоб вопрос:
— Ты у нас работать будешь? —
— А ты будешь платить? —
И это не грубость. Зав лаб умница, добрейшей души человек и мы с ним давно на ты, не смотря на разницу в возрасте и положении.
— Понимаешь, десять рублей я тебе прибавлю, ну двадцать со скандалом, а больше не могу. В этом году вас, окончивших институт десять человек и всем надо прибавить. —
— Знаешь что, — предложил я, — давай мою зарплату разделим и по пятёрке прибавим нашим девчонкам, им сто лет ничего не прибавляли, а я себе что-нибудь подходящее найду. —
Через пару месяцев нашёл. Меня приняли химиком с окладом 140 рублей в экспериментальный цех опытного завода. Конечно химик из меня никакой, но такая вакансия. Когда принимали на работу, директор спросил:
— Что вы умеете? —
— На прошлой работе много занимался процессами фильтрации, сепарирования, центрифугирования, сушки. —
— Но вам в цехе придётся столкнуться и с другими процессами. —
— Ничего. Опыт есть. Разберусь, — спокойно парировал я и директор мне поверил.
С новым коллективом быстро подружился, а великолепие импортного технологического оборудования увлекало и пленяло. Мой непосредственный начальник имел ход во внешторг и мог добывать самые современные установки и аппараты, но некому было их осваивать, наверно, по этому меня и взяли. Для инженера-механика запуск серийного оборудования дело не мудрёное. Главное, чтобы
перед глазами были описание и инструкция по эксплуатации. Запустил, освоил, начал использовать при проведении экспериментальных работ. Постепенно на заводе все привыкли, что рядом есть специалист, который на своём уникальном оборудовании может отработать режимы многих технологических процессов. Я был нужен, меня ценили и не забывали материально это подтверждать. В должности продвинули только на одну ступень, стал старшим химиком, а в зарплате за семь лет добрался до 210 рублей, что очень не плохо для того времени. Конечно, помимо цеховых дел были ещё и командировки на заводы, и изобретения, и шумные застолья и крепкая дружба.
О наших подвигах на ниве изобретательства и рационализации в группе Кристалла и в экспериментальном цехе мой рассказ.

Изобретатель СССР
Томас Алва Эдисон своё первое удачное изобретение, усовершенствованный телеграфный аппарат, продал частной компании за 10 тысяч долларов ( сегодня примерно 200 тысяч). На эти деньги он создал первую в мире научно — исследовательскую лабораторию, в которой увлечённо трудился, не считаясь со временем. В итоге человечество получило сотни нужных и значительных изобретений, а Эдисон всемирную известность и солидный доход.
Судьба Эдисона была для меня великим примером и главной целью. Кроме того, крепко засевшая в голове, коммунистическая пропаганда призывала приложить все силы для облагодетельствования человечества, в крайнем случае хотя бы отечества. Но как осуществить свою мечту? Я трудился в технологической лаборатории научно — исследовательского института, где занимался отработкой режимов фильтрации суспензий. Часто во время работы в голову приходили идеи, как усовершенствовать исследуемые процессы. На этом этапе наверно бы и застрял, не имея опыта написания формулы изобретения и составления заявки, но мне повезло. Мой шеф был хорошо знаком с проблемами оформления. Очередная идея ему понравилась и, после того как я провёл серию опытов подтвердивших её эффективность, мы с ним составили и подали в комитет по делам изобретений и открытий заявку на изобретение (патронный фильтр для суспензий).
И вот свершилось. Мы получили авторское свидетельство на изобретение, не имеющее аналогов ни в Союзе, ни за рубежом. Схема и описание фильтра экспонировались на ВДНХ. Главный комитет выставки «за достигнутые успехи в развитии народного хозяйства СССР»
наградил нас медалями: шефа золотой, а меня бронзовой. Шутейно возмутился: — Как же так!? Работали вместе, авторское на двоих, а тут такая дискриминация. —
— Жень, Жень, ты не расстраивайся, посмотри, они же блестят совсем одинаково. —
Я счастлив, я победитель, я хочу и могу изобретать ещё и ещё. И не важно, что нам за это достижение выдали по 50 рублей на брата. Наш аппарат пригодится, его установят на предприятиях, он облегчит работу аппаратчиков, сократит продолжительность процесса и позволит значительно удешевить производство. Наивные мечты наивного субъекта. Руководству института наше изобретение помогло успешно отчитаться о проделанной работе перед вышестоящими органами. И на этом всё. Мы, пылая творческим огнём, придумывали, искали, пробовали, находили, подтверждали выгодность, перспективность и практически даром передали своё изобретение государству, а оно, как онкологический больной на последней стадии, от него отказалось. Через некоторое время, не помню в каком журнале, увидел фото и описание нашего аппарата производимого англичанами, наши бюрократы не озаботились его запатентовать. Грустно, обидно, но по инерции соорудили с шефом ещё одно изобретение (нутч-фильтр с механической выгрузкой осадка) с тем же результатом. Нас поздравили, наградили медалями ВДНХ и выдали по 50 рублей. Институтское начальство отчиталось перед министерством и тут же все забыли и о этом изобретении. Эх, Эдисон, Эдисон. Попробовал бы ты хоть что-нибудь изобрести в стране развитого социализма, а мне всё-таки что-то удалось, но осознав бесполезность своих трудов, я прекратил наше соревнование и сошёл с дистанции. Потом, многократно участвуя во внедрении на заводах разработанных в нашем НИИ технологических процессов, по ходу часто придумывал и реализовывал разные усовершенствования, но превращать их в изобретения и не пытался.
Правда, было одно исключение. Нет, я не изобрёл аппарат или механизм, с этим покончено, а только поучаствовал в работе по упрощению технологии производства одного лекарственного препарата. Как раз в это время перешёл на работу в производственно — экспериментальный завод ориентированный на разработку регламентов производств лекарственных препаратов из растительного сырья и естественно занимался там совершенствованием технологических процессов. Однажды меня направили в командировку на химико фармацевтический завод (ХФЗ) в Южный Казахстан, а по какой надобности, теперь и не вспомню, да это и не важно. Лето, жара свирепая. Завод громадный, цеха большущие. Иду мимо одного из них, смотрю рядом с цехом прямо на асфальте под палящим солнцем лежат раздувшиеся от сорокаградусной жары синие пластиковые бочки, штук сто наверное. Глянул на этикетку на ближайшей бочке и попятился, как от бомбы с заведённым часовым механизмом. В бочках был диэтиловый эфир (Т кипения =35 градусов; образует взрывоопасные смеси под воздействием света и воздуха; очень летуч, воспламенение паров эфира приводит к взрывам и пожарам; агрессивен в отношении пластиков и резины). Всего одна искра и не только от цеха, но и от завода ничего не останется, да и городу, который вплотную к заводу, мало не покажется. Склады на заводской территории до верха набиты тоннами сухого растительного сырья, а спирты и прочие растворители. В общем созданы все условия для пожара республиканского значения. Иду дальше. Навстречу мне белокурый богатырь славянского покроя, главный механик завода. Мы с ним давно знакомы и много совместно потрудились при запуске новых производств. Я к нему и вместо здравствуй:
— Василий! Ты видел бочки с диэтиловым эфиром? Как же можно их держать под солнцем в такую жару? Что же ваш директор не беспокоит ни нас, ни министерство? —
Лицо Василия расплывается в добродушной улыбке:
— Ну чего ты кипятишься? У нас здесь прохладных мест нет. Да мы уже который год с ним работаем и ничего не случилось. —
— А если бы случилось, то с кем бы я разговаривал? Надо его заменить и как можно скорее. —
-Флаг тебе в руки, — улыбается Василий, — я только за. —
Закончил свои дела, вернулся в Москву и рассказал своим коллегам Нате и Миле о ужасной ловушке, из которой сам завод выбраться не сможет.
— Да мы вообще-то знаем, — сказала Мила, — только значения этому не придавали, ведь на каждом ХФЗ полно растворителей, но этот да ещё при такой жаре, конечно надо заменить. —
Договорились. Девочки обещали подобрать заменитель, а я должен был внести изменения в технологический процесс. Зашёл к начальнику цеха и рассказал о нашей задумке. Начальник за инициативу похвалил, но заметил:
— Это дело важное и нужное, только ваша самодеятельность требует одобрения руководства. Попрошу директора, что бы он договорился с главком о включении этой темы в план завода. —
Переговоры закончились успешно и мы принялись за работу. Девочки подобрали не горючий растворитель, хлороформ, а я усовершенствовал технологию производства. Пора составлять заявку на изобретение. Тут вызывает меня начальник цеха.
— Ну, как успехи? —
— Эксперименты закончили, составляем заявку. —
— Знаешь, надо в список авторов обязательно включить директора и, что особенно важно, начальника главка. Иначе изобретение положат на полку и все труды впустую.-
Я согласно кивнул, надо так надо. Главное спасти людей, завод, а авторство это вторично. В заявке на изобретение в список авторов мы включили по порядку: Наташу и Милу, начальника главка, директора, начальника цеха и последним шестым меня. Вскоре получили свидетельство на изобретение. Главк распорядился и завод, используя предоставленную нами документацию, самостоятельно произвел в действующем производстве замену диэтилового эфира на негорючий хлороформ.
Я был удивлён и обрадован. Наконец-то отечество согласилось принять результат моих трудов. А дальше больше. В дополнение к 30 рублям по бризу, мне и девочкам министерство выдало по 600 рублей наградных (60 тысяч рублей на сегодня). Сколько заплатили примкнувшим начальникам, я не поинтересовался. Только промелькнула запоздалая мысль:
— Надо бы и первые заявки оформлять так же, тогда бы и аппараты пошли в дело, и выплаты за изобретения были бы гораздо солиднее. —
Чего ещё желать? Великолепный финал, все в восторге, но природная вредность подвигла меня на написание ядовитой басни о проблемах изобретательства.

Басня о дружбе.
Со львом и со слоном однажды добрый вол
По случаю навек сдружился,
Всем сердцем к ним расположился
И разделял и кров, и стол.

Для них потел, для них старался,
За дело каждое хватался,
Чтоб в доме сытно было всем.
Лев со слоном безбедно жили,
Гуляли, спали, ели, пили,
Весь день не заняты ничем.

Вот раз к товарищам своим
Вол прибежал. Случилось рядом
Усердно землю он пахал,
Вдруг чует, плуг в земле застрял.
Там оказалась бочка с кладом.

Чтож, может счастье привалить
Тому, кто век готов трудиться.
Вол и не думал утаить,
Спешил с друзьями поделиться.

Лев мудрый взялся за делёж,
Всё на троих отмерил ровно,
А клад, замечу, был огромный,
И часть за век не изведёшь.

Довольный, хоботом качая,
Вокруг добычи слон ходил,
Как вдруг явился крокодил –
Начальник тамошнего края.

И лев вола толкает в бок:
«Нельзя ли поделить сначала?
И четверым добра не мало,
А от подарка будет толк.
Не плохо, коль с тобою мил
Гроза округи – крокодил».

Переделили, но подъехал
Начальник ближних областей –
Тигр, возвращаясь из гостей,
Услышал о великом чуде.
Часть и ему на круглом блюде,
Как хлеб да соль преподнесли.
А тут царь – кит плывёт: «Дели!
Не то для всех добра не будет.
Велю находку сдать в казну.
Решайте!» И пошёл ко дну.

Наш лев на землю сел устало,
Стал слон в волненье воду пить.
На всех, однако, будет мало,
А без кита не поделить.
Решился голос слон подать:
«Кому-то надо отказать».

И звери строго посмотрели
На круторогого вола.
Зачем великих, в самом деле,
Судьба с ничтожеством свела?
Нелепый хвост, живот как бочка,
Решили выставить и точка.

Лев рявкнул: -«Знаешь милый мой,
Ведь скоро время посевной.
Я говорю тебе, как другу:
Давно пора вернуться к плугу,
А то, пожалуй, мы втроём
Зимой от голода помрём.»-
И вол покорно повернулся
И к плугу нехотя вернулся.

Не так ли труженик иной
Изобретает, бьётся, бьётся
Все дни и даже в выходной?
И, коль в исканьях клад найдётся,
Не скроет радости своей…
А дальше всё как у зверей.

Текст басни отправил в редакцию сатирического журнала Крокодил. Пришёл отказ: — Ваше произведение не показалось нам смешным. —
— Вы правы, — мысленно согласился я, — это совсем не смешно. —
Прошло много лет. Как-то, перебирая документы в поисках затерявшегося медицинского полиса, теперь лечение главное занятие пенсионера, наткнулся на давнюю награду, почётный знак с шокирующим названием «изобретатель СССР». Сегодня это название звучит и грандиозно, и глупо. Да не изобретал я царство страха и дефицита, а прожил в нём целых 50 лет, был счастлив когда оно развалилось и теперь доживаю среди осколков идеологии рухнувшей империи, крепко застрявших в политике, в экономике, в головах многих сограждан и всё никак не могу изобрести аппарат для их полного удаления из нашего сознания.
—————————————
Удачное изобретение, любимое дело, верные друзья, но мучила одна, для постороннего глаза вроде незначительная деталь, не с кем было по делу поспорить, поругаться. Скажу — вдоль, делают вдоль, скажу — поперёк, делают поперёк и ни одного возражения. Это невыносимо. А тут ещё пришёл новый главный инженер, ни бум-бум не понимающий в нашем деле. И он будет мне указывать? Ну уж нет. В отгульный день поехал в родной НИИ, разведать обстановку и определить степень своей надобности в лаборатории, из которой семь лет назад уволился. Первым делом зашёл к Кристаллу. Обнялись.
— Ну, с чем пожаловал? —
— Хочу вернуться к вам под крыло. —
— Это замечательно, но тебе уже пора самому руководить группой. Иди пообщайся с зав лабом. Он мне недавно жаловался, что не может найти специалиста сведущего в разработке новой техники. —
После увольнения несколько раз заезжал в институт, поздороваться с друзьями и поэтому мне было известно, что всеми любимый зав лаб умер от инфаркта и его место
занял руководитель группы ректификации, который меня хорошо знал и помнил о моих прошлых успехах. Он предложил мне заняться разработкой и внедрением оригинального выпарного аппарата. И вот уже в третий раз меня приняли на работу руководителем группы с окладом 190 рублей. Да, на двадцать рублей меньше, но какой простор для споров, для отстаивания своих замыслов и решений. Бывало мы с заведующим, красные как раки, спорили до хрипоты, защищая свои позиции, и только истина, родившаяся в споре, заставляла нас примириться. Знакомые стены, давние друзья, интересная экспериментальная работа, командировки на заводы для запуска новых производств, новых процессов. Ну, что ещё надо для счастья? Да, в первом разговоре, когда обо всём договорились, спросил:
— Нельзя ли мне одновременно с основной работой заняться ещё и мембранным фракционированием растворов? — Об этом мечтал на прежней работе.
— В свободное время пожалуйста, — разрешил зав.
Что такое мембранное фракционирование? Например, с его помощью можно разделить заваренный чай на чистую прозрачную воду и жидкий концентрат заварки. Мембранные установки позволяют без нагрева концентрировать растворы, получать дистиллированную воду, очищать растворы от вредных примесей. Всё очень нужно, важно, выгодно, современно. Между делом прочитал всю доступную литературу, написал обзор и приступил к добыванию экспериментального оборудования, а оно исключительно импортное и стоило не малых денег. Составил список необходимого и пошёл к институтскому чиновнику, ответственному за закупку импортного оборудования. Пришёл и получил от ворот поворот, мол у меня таких закупок не запланировано и не о чем разговаривать. Поникший, будто ударился лбом о стену, возвращаюсь к себе. В коридоре меня догнал заместитель этого чинуши, мой давний товарищ:
— Женя, ты не расстраивайся. Скоро начальник уйдёт в отпуск и я что-нибудь придумаю. —
Он не подвёл, сумел выделить валюту и заказать поставку импортного лабораторного оборудования. Наверно, ему за эту самодеятельность крепко бы влетело от вернувшегося шефа, но выручил случай.
В наш НИИ нагрянул с контрольным визитом сам министр в сопровождении начальника главка. Ничего современного и перспективного кроме моих мембранных аппаратов в институте не нашлось и вот в мою комнату входит целая делегация: министр, начальник главка, директор и заведующий лабораторией. Министр сразу ко мне с вопросом:
— Каким оборудованием пользуетесь при проведении экспериментальных работ? —
— Опыты провожу на самом современном импортном оборудовании. —
— Ваша задача, — назидательно указал министр, — использовать для экспериментальных работ и для внедрения на предприятиях только отечественное оборудование. —
Мне захотелось возразить, мол для промышленного применения будем рекомендовать отечественное оборудование, а проводить эксперименты приходится на импортном, потому что наша промышленность ничего подходящего не производит. Вдруг дошло: начальник главка молчит, директор молчит, зав лаб молчит, а я что, умнее всех? Умолк. Министр произнёс короткую пламенную речь о необходимости использования исключительно отечественного оборудования и вместе с сопровождающими удалился. На следующий день заведующий сообщил, что в лаборатории будет организована группа мембранного фракционирования и меня назначают руководителем этой группы. Мечта сбылась. Цели намечены, задачи поставлены, опытные установки подключены и опробованы. Начался период экспериментальных работ. Всё бы хорошо, но живём-то мы не отдельно от страны, стоящей на пороге великих потрясений. Закипала социальная буря и всем не до науки. Впереди революция.

Моя революция
(из дневника диссидента)

Так уж вышло, я родился в конце 1941 года в первом в мире государстве бюрократической диктатуры. Основными задачами этого злокачественного новообразования были агитация и пропаганда, и потому с детства пропитан ядом коммунистической утопии.
— Как же замечательно, — думал я, — трудиться всем вместе для общего блага и почему колхозникам это не нравится? —
Свой наивный вопрос девятилетний мальчонка задал не то агроному, не то председателю колхоза, в котором отдыхал с родителями в конце сороковых. Начальник, наверно, достаточно образованный и понимающий сложившуюся ситуацию, не отмахнулся, а мудро ответил:
— Они все малограмотные и ещё многого не понимают, поэтому им и не нравится. — Не будет же он рассказывать ребёнку про раскулачивание, коллективизацию, голодомор.
Когда меня призвали на срочную службу, попал в полк связи, расквартированный в центре Риги. Наверно, начальство считало наш полк достаточно надёжной частью и потому в пирамиде рядом с автоматами всегда были подсумки с четырьмя рожками с патронами. Если бы вдруг случилось выступление местных горожан, которые явно нас ненавидели, мы бы залили Ригу кровью и потом мне от этого за всю жизнь не отмыться.
После армии устроился в НИИ лаборантом, активно участвовал в общественной жизни и оставался верен коммунистическим идеалам. Даже двадцатый съезд не пошатнул эту веру.
— Примазавшиеся к нашему делу подлецы, палачи и хапуги не смогут нам помешать построить светлое будущее, — думал я.
— Николай Константинович! Николай Константинович! Ну как же вы говорите, что этого не может быть?! Ведь это же в Правде написано! В Правде! — Объяснял я старшему конструктору, недавнему боевому офицеру, прошедшему и Финскую, и Отечественную войну, побывавшему и в окружении, и в фильтрационных Гороховецких лагерях, а он в ответ только молча кивал головой. Этот грех на мне уже 50 лет и не у кого попросить прощения.
Помню, готовились к празднованию пятидесятилетия революции, развешивали в фойе института главные революционные лозунги: Земля крестьянам! Фабрики рабочим! Мир народам! И в глубине сознания возникало ощущение некой крамольности этих призывов. В то время в прессе и в ТВ непрерывно талдычили о знаменательном событии и мне захотелось поучаствовать в общем хоре.

Слухи
А вы знаете, будет на днях революция,
И правительство в Питер удрало и в Зимнем сидит.
Штурмовать его будут отрядами конной милиции.
Из дворца в мини юбке Косыгин один убежит.

Починили Аврору, газеты о этом писали,
И которые сутки пристрелка орудий идёт.
Комендора того из провинции в Питер позвали,
Все уверены промаха он не даёт.

Будет дело. Держите приёмник в исправности.
Телевизоры на ночь советую не выключать.
Как вам нравятся эти российские странности,
Революцией круглую дату встречать?

Внимательно прочитал «Десять дней которые потрясли мир» Джона Рида. Там почему-то часто фигурирует Иудушка Троцкий, а Сталина нет и в помине. Особенно запомнилась таблица, в которой указывалось, сколько чего мог купить рабочий на свою зарплату до войны (Первой Мировой) и во время войны. Оказалось, то что мог купить рабочий во время войны, мне и в мирное время не по карману. Кстати, в следующих изданиях этой таблицы я не обнаружил.
Дефицит и очередь — брат и сестра. Думал, что родился в очереди и умру в очереди. Начальники объясняли появление дефицита происками империалистов, большими расходами на вооружения и на помощь национально-освободительным движениям во всём мире, а нехватку продовольствия плохими погодными условиями. Что-то здесь не так, засомневался я.

Что делать?
Дождит. Опять неурожай.
Плохи/ у нас дела.
О том в газете почитай,
Погода подвела.

Мол, не жалели семенам
Химических приправ,
И всем понравилась весна,
Удачная для трав,
А летом вдруг дожди пришли,
Хлеба намокли и легли.

И нам приходится опять
Зерно в Канаде покупать,
В Соединённых Штатах.
Опять бюджет в заплатах.

А в новый год, а в новый год
Над нивой марево встаёт,
Земля трещит от жара,
Не долго до пожара.
Хлеба засохли и легли.
Колосья тощие в пыли.

И нам приходится опять
Зерно в Канаде покупать,
В Соединённых Штатах.
Опять бюджет в заплатах.

То сушь, то дождь а то мороз-
-Причина неудачи.
Не разрешается вопрос,
Тяжёлая задача.
А хлеба нет и мяса нет,
И затерялся масла след.

И нам приходится опять
Зерно и мясо покупать,
И масло, и картошку,
И фрукты понемножку.

У них всегда растут хлеба
И в дождь, и в суховеи,
А нас обидела судьба,
Не можем, не умеем,
А может, даже не хотим
И за едой в Москву летим.

И нам приходится опять
И нефть, и золото давать
За всякое съестное,
За хлеб и за мясное.

За нефть и злато кормят нас,
За просто так никто не даст.
Довольно грабить отчий дом!
Давайте жить своим трудом!

Но продолжаем мы опять
Всё у буржуев покупать
От комбинатов и до клизм.
Ну, что ж ты спишь Социализм!?
80 г.

Не находил ответа на вопрос, почему любой заграничный товар (тогда ещё не появился китайский ширпотреб) и хорошо сделан, и высоко ценится, а наш покупаешь только потому, что ничего другого нет? Постепенно дошло, что колхозник это каторжник, бесплатный раб, да и рабочий со своим 120 ти рублёвым окладом абсолютно не заинтересован в увеличении производительности труда.

Какая нервная погода,
То солнца свет, то дождь идёт.
Богов излишняя свобода
Дела к абсурду приведёт.

Вот, так у нас сейчас система
Скрипит, коробится, гниёт,
Нужна бы полная замена,

Но лошадей хозяин бьёт,
Что еле тащат воз разбитый,
Ещё и совестит сердито,
Что много тягло ест и пьёт,

И рацион усталой клячи
Готов урезать в сотню раз.
Не так ли наш начальник нас?
Не так ли наш народ ишачит.
81г
Как-то на очередной занудной политинформации наш парторг объяснял, почему у западных немцев высокая производительность труда и обилие товаров:
— Понимаете, в ходе войны американцы начисто разбомбили все германские предприятия и немцам пришлось построить всё заново, а новые заводы гораздо производительнее. У нас же сохранилась довоенная промышленность и ей тяжело конкурировать с западной современной. —
Поднимаю руку и прошу слова. Лектор, соблазнённый моей активностью, разрешил.
— А что же у нас авиации нет что ли или бомбы кончились? — Всерьёз вопрошаю я. Взрыв смеха и хмурая физиономия лектора были мне наградой.

О пузырях.
Девочка пускает пузыри,
Радужное мыльное сиянье.
Миг в полёте нежное созданье
И не долетает до двери.

Но не плача о его кончине,
Новый шар запустит к потолку…
Мне не раз случалось на веку
Видеть то, что я увидел ныне.

Только ложь раздуют пузырём,
Жизнь его проколет правдой колкой.
Мы спокойно лужу подотрём
И не воем в голос брянским волком.

В миг запустят новый над страной
Радужный, сверкающий, огромный.
Жаль, что результат довольно скромный,
Только тем, кто дует, всё равно.
82г

Институтских сотрудников часто посылали на овощные базы в основном для переборки гниющих овощей. Осень. Выгружаем из вагона насыпанную навалом мокрую картошку, перевозим её в рядом стоящий ангар и высыпаем в бурты. Спрашиваю местного рабочего:
— Ну, и когда она сгниёт? —
— Как обычно к новому году, — не задумавшись ни на секунду, отвечает он.

Овощная база – 84

Под скотский гогот, мат отборный,
Под грохотанье домино,
Пишу, вздыхая, всё равно
И мой сюжет довольно чёрный:

Битые кадушки в ржавых обручах,
Серые старушки в тухлых овощах.
Чистые подвалы. Пусто. Всё сгнило.
А оно сначала зрело и цвело,

А теперь догнило, жижу увезли.
Для чего же силу брали у земли?
И зачем сначала сеять и пахать?
Завезут в подвалы и сгноят опять.

Постепенно дошло, что коммунистическая система хозяйствования абсолютно не эффективна, а когда холодильник окончательно победил телевизор, и есть стало нечего, эта мысль прочно укоренилась в достаточно большом количестве голов московской интеллигенции и не только. Тут подоспела горбачёвская гласность и перестройка. Камень с горы покатился и уже ничто не могло его остановить.

Уже шатается колосс,
Израненный словами,
Уже сознанье жжёт вопрос:
-А что же будет с нами?
Ещё всевластием тверды
И грозны бюрократы.
Как мал ручей живой воды!
Да, мы согласны на труды,
Но сколько ждать оплаты?
06.86г

Вторая половина 1987 года. Наверно скоро выйдет ряд статей о том, как плох Ельцин, но где его доклад в котором он бичует правителей наших? Доживу ли я до обнародования этой крамолы? В моих делах, наверно , как у всех, планы грандиозны, настоящее в упадке и немощи, а ближайшее будущее в плотном тумане.

Зовут нас в радостные дали,
Но вот куда ведут?
Пока всего надежду дали.
Ещё в большом ходу медали
«За бескорыстный труд».

Нашему НИИ по госзаказам выдали 2,6 миллиона рублей, а мы просили 6,5. Мне для освоения мембранного фракционирования растворов денег всё же дадут, так как эта тема есть программе СЭВ и в программе ЦК КПСС, правда пока не ясно сколько дадут. Недавно к нам заезжал министр Быков. Его выступление было в худших сталинских традициях:
— Ничего, что денег мало, все работы, запланированные по госзаказам должны быть обязательно выполнены. —
Эту чушь его наверно заставляют говорить наши верха, опять забывшие (в который раз), что задаром будет безусловное выполнение, но только в отчётах.

Прикажу и будет лето,
Прикажу зима…
Не иссякла глупость эта
В правящих умах.
30.11.87.

Время отчаянное, но весёлое. Изучаем экономические проблемы отечества по статьям Попова, Шмелёва и других. Теперь очень хорошо подкованы. Ясно прошлое, ясно настоящее и понятно куда идти в будущем, но впереди стена.
Сегодняшнее понимание или сегодняшнее состояние перестройки: нам сняли повязку с глаз, ушей, рта, но не развязали руки.

Просыпается народ,
Исподлобья смотрит дерзко.
Разлагаясь, пахнет мерзко
Облечённый властью сброд.
30.08.88.

02. 01.90. На белой лошади надежды въезжаем в новый год, а декабрь предыдущего навечно в памяти румынским восстанием. Как сказал Иванов: — И мы скоро будем судить своих хонекеров, живковых и чаушеско. —
У империи зла гниёт середина и разбегаются вчерашние пленники и данники.

Проект выступления
За себя не боюсь, что ж такого.
Все мы смертны. Была – не была…
Вот на Гдляна и Иванова
Партюстица топор подняла/.

Ай да скромница, долго молчала.
Группа грешна и деньги не в счёт.
Не по правилам мафию смяла,
Лигачёва к ответу зовёт,

И не только. Набиты обкомы
Стопроцентным отборным жульём.
Что в Чернигове нынче жуём?
Для кого мерседесы, хоромы?

Что не спится, перина – дрова,
Бухарестское пламя тревожит?
Иванов, он, наверное, сможет,
Ну а Гдлян, он всему голова.

Зашептались, законы трясут,
Ищут щели, описки, изъяны
И находят. От радости пьяны,
Для свободы удавку плетут.

Ярин рад, Рой Медведев в тоске,
Видит берег, не может прибиться.
Да, в грядущее надо влюбиться,
Не тоскуя о жирном куске.

Впереди золотая пора,
Мы не хуже японских талантов.
И секреты поймём коммерсантов,
И товары дадим на гора.

Нам с полгода ещё простоять,
Разогнать ядовитую пену.
Демократия вышла на сцену
И без танков её не унять.

Будьте сильными Гдлян, Иванов.
Ваше мужество – наша опора.
А секира в руках прокурора
Из гулаговских, знать, закромов.
02. 90 г
По решению Ленинградского горисполкома в ночь на 07.04.90. на ТВ выступил Иванов по поводу претензий к их группе в связи с расследованием узбекского дела.
Мне подумалось, что тот факт, что Гдлян и Иванов ещё живы, указывает на неявную защиту со стороны Горбачёва с целью использования этих авторитетных специалистов в борьбе с заклятым другом Лигачёвым и его бандой.

Ностальгические страдания недавних господ
(на мотив « корнета Аболенского»)
В Великой России народ распустили,
Крамольные речи повсюду звучат
И те, кто в тридцатых своё получили,
На нас натравляют детей и внучат.

Любых оскорблений им мало и мало,
Нас проклял народ и прощения нет,
А в комнатах наших сидят неформалы
И их секретарши грубят нам в ответ.

Провалены планы, упущены сроки
И мудрость решений теперь ни к чему.
Заря коммунизма умрёт на востоке
Когда Ким Ир Сена отправят ко дну.

Так что же нам делать товарищ Гедаспов?
Ну где наши танки и где КГБ?
А может заменим обиды и распри
На новый октябрь в российской судьбе?
07.04.90.

События набегают с такой скоростью, что не только не успевают отразиться в записях, но и, кажется, перегоняют друг друга. Ещё вчера Ленсовет казался окном к свету, а сегодня его обгоняет в мудрости решений Моссовет.

Попову и Станкевичу
Москва пробудилась, рванулся народ
К вершинам свободы и света.
Сомнения прочь, возглавляет полёт
Двуглавый орёл Моссовета.

Последние дни открыл для себя сущность марксизма — плод самомнения зазнавшихся утопистов. Всё ясно и глупо, как в плохой детской сказке. Зачитывал выдержки из Капитала домашним и на работе, воспринимали с удивлением и смехом. Наша страна — истерзанный подопытный кролик, рабыня подлецов, авантюристов и прочей ловкой сволочи. И так с Марксом покончено, пора заняться великим интерпретатором марксизма Ульяновым.

Я весь в мечтах подвинуть горы.
Ещё не утро и не скоро
Над нами солнышко взойдёт,
Но время к этому идёт.

Кровавый сумрак расступился,
Гранитный идол накренился,
Нелепый чёлн воды черпнул
И свод иллюзий утонул.

На берегу худы и босы
Гнилое рубище матросы
Вздыхая, сушат у огня,
Начальство подлое кляня.

Зачем, прикрывшись волей класса,
Оно без карты и компаса
Вело обманутый народ
На муки, якобы вперёд?

Завершился второй этап съезда РКП. Маразм и мракобесие участников даже вызывают интерес. Делегаты, в основном от номенклатуры, в один голос требуют усиления борьбы с капитализацией страны, с нарождающейся частной собственностью, с эксплуатацией человека человеком и с будущей безработицей при переходе к рынку. Их махровая подлость и примитивная хитрость не требуют опровержения. Господи! Пошли мор на этих мерзких красных крыс.

Мы по жизни прошли,
Не оставив следа,
Всё, что думали твердь,
Оказалось вода.

Наши цели – обман
И идеи – обман,
Вместо денег в карман
Нищеты таракан.

Кровопийцы – вожди,
Недотёпы – вожди
Недалёко, поди,
И расчёт впереди.
08.90г

Вчера был делегатом на городской конференции партии Демократическая Платформа. Создавали организацию московского региона. Выступали Лысенко, брат Чубайса, Шестаковский и др. В основном делегаты уравновешенный, интеллигентный народ, и веришь словам Шестаковского, что КПСС считает нас главной вражеской силой. Время сейчас очень тревожное. Генералы пугают переворотом, а прилавки гнусной пустотой. Народ киснет в неверии и раздражении.
13.10.90.

Была панихида по убиенным в период тоталитаризма. Выступали хорошие люди: Ельцин, Попов, Черниченко, Шестаковский и другие. Пел церковный хор. Было очень тихо, мужчины сняли шапки.
У нас в НИИ 15 человек положили заявления о выходе из КПСС.
18.11.90.

Вот и пришёл грозный, переломный 1991 год. Удастся ли отдать крестьянам землю до весны. Чёрной тучей надвигается диктатура. Все устали ждать и перестали надеяться на лучшее. Грустно девушки, как говаривал Бендер, грустно и тревожно, но назад дороги нет. Россия с нами. Прорвёмся.

Кругом развал и злоба,
И ненависть в крови.
Беду пророчит Глоба,
А я ищу любви.
01.01.91.

Движение Демократическая Россия организовало демонстрацию в Москве против надвигающейся диктатуры. Шёл в первой шеренге, испытал редкое чувство счастья и отваги. Вывели примерно 500 тысяч, а надо ещё и ещё больше. В тот же вечер омоновцы захватили в Риге министерство внутренних дел, но ощущая протесты мировой общественности и наши настроения, танки не ввели. Собираем в НИИ первичку Дем. России. Многие стоят в стороне, но и у них соображение начинает потихоньку просыпаться.

Поверишь, обманут опять и опять.
Сограждане! Нечего больше терять!
Терпели и ждали не день и не год
О наших печалях начальских забот.
28.01.91.

Вчера был на запрещённой Павловым и Горбачёвым манифестации. Собрались примерно 900 тысяч. Со мной из нашего института пришли вместе с моими активистами почти все кандидаты и доктора наук. Я знал что войска и омон перекрыли дорогу на манежную площадь, поэтому отговаривал девочек от выхода на демонстрацию, но они всё равно вышли. Пристроил своих в колону, а сам пошёл в первую шеренгу. Многократно участвуя в подобных шествиях, обратил внимание, что ни горожане, ни приезжие нас не опасаются и в поисках продуктов, перебегая через дорогу из магазина в магазин, спокойно проходят сквозь колону. Какие прекрасные лица! Цвет интеллигенции Москвы. Двинулись. Шагаю с тревогой в душе. Впереди Арбатская площадь и цепь солдат. Вдруг перед нами появилась девчушка с мегафоном: — Граждане! Руководство решило провести митинг на площади Маяковского. Повернитесь пожалуйста на 180 градусов и вперёд на митинг. —
Представляете, девятьсот тысячная колона, как по велению волшебной палочки, поворачивается и уходит от побоев и стрельбы. И ни одного возражения. Вот это дисциплина! На следующий день прихожу в институт, а ко мне девчёнки с жалобой: — Женя, а зам директора вчера стоял в дверях и записывал всех кто уходил на демонстрацию. —
— Девочки, улыбаюсь я, — это же замечательно. По этим записям мы вас награждать будем. —
Цены подскочили адски. Был в магазинах, испытал шоковое состояние. В Москве всё тихо, как перед грозой.
08.04.91.
Запомнился митинг 10.06.91. На митинге разговаривал с корреспондентами иностранных СМИ. Молодёжь, почти мальчики и девочки, из Колумбии, Польши, Канады. Мы очень хорошо понимали друг друга и были едины в своих намерениях, сделать весь мир свободным и счастливым.
Был в пикете у метро Парк Культуры с карикатурой изображающей бронтозавра о пяти головах, каждая из которых напоминала одного из пяти противников Ельцина на выборах. На туловище пятиглавого гада надпись — партноменклатура, а под карикатурой призыв: — 12 июня поможем Борису Ельцину победить чудище поганое. У демократов это произведение вызывало смех и одобрение, а у противников приступы бешенства. Подошла ко мне женщина — сторонница Рыжкова и кричит, тыча пальцем в карикатуру, мол, как вы смеете, ведь Рыжков такой мудрый и родной, и так заботится о людях, о стране, а вы его оскорбляете.
— Девушка, — притворно удивился я, — вы как-то слабо и тихо агитируете. Раз Рыжков такой прекрасный человек, надо громче, напористей, убедительней. —
Женщина замолчала, задумалась, не в силах сразу переварить мою реплику, и тихо отошла.
11.06.91.
Время промчалось, как один день. Казалось, цель жизни — победа на выборах президента РСФСР. Был согласен победить и умереть, и вот уже всё позади. Выборы прошли спокойно, хотя за этот день нервов потратил не мало. Когда сидишь в комиссии, а люди идут не густо и голосуют неизвестно за кого, а ведь решается судьба демократии, то не до смеха, хотя мы и смеялись и шутили, а на душе кошки скребли. Только в одиннадцатом часу, когда бюллетени высыпали на стол и сосчитали сколько голосов за каждого претендента, всё встало на свои места. Ельцин победил в первом туре. Я и верил, что второго тура не будет, и очень боялся, ведь момент переломный и Россия на распутье

19.08.91. Утром включил телевизор и понял — переворот. Страх и тоска. С работы позвонил информированному товарищу и узнал, что будут собираться у Белого Дома в 12 часов. С собой позвать ребят постеснялся и пошёл сам. У центрального входа (от реки) было примерно 100 человек вместе с журналистами. Постояли, поспорили, а потом услышали обращение Ельцина к народу с требованием всеобщей забастовки. Вдруг через мост на нас пошла колона танков. Кто-то предложил остановить её, как в Вильнюсе, и все побежали вниз на набережную, а я предположил, что танки нас запросто расстреляют и пошёл в сторону. К моему удивлению колона встала. Мне стало стыдно и я вернулся к демонстрантам. И тут увидел, что из люков вылезают российские хлопчики в полной растерянности. Немного поговорили и оказалось, что стрелять и давить нас нет желающих. Офицеры вежливо просили разрешить им проехать. Тут же бродили наши милиционеры с автоматами, их сразу вооружил Руцкой. Из Белого Дома вышла дама с пачкой листовок. Я у неё в куче-мале добыл текст обращения Ельцина и вернулся в институт. По пути, когда проходил мимо АПН, там тоже припарковалось с десяток танков, но я уже знал кто в них сидит и страха не чувствовал. Кто-то позвонил в 17 часов и передал, что надо опять идти к Белому Дому. Пришёл в 18 часов (потом выяснилось, что на это время планировался штурм). Видимо быстрое разложение введённых войск сорвало его проведение, но мы тогда ничего не знали. Добыл листовки с указами Бориса и домой. Видел по ТВ пресс-конференцию этих негодяев и понял, что сегодня в ночь они к штурму не готовы. Ночью спал плохо и каждый час просыпался и слушал ЭХО Москвы.
«Забьём снаряд мы в тушку Пуго!» — задорная надпись на стене у Белого Дома.

20.09.91. Утром в институте и сразу стал собирать команду к Белому Дому. перед отходом зашёл к зам директору (директор на работу не вышел), рассказал об обстановке и, как председатель местного отделения Дем России, попросил сидеть тихо и ничего не предпринимать. Когда пришли к Белому Дому, увидели море народа. С балкона выступали лучшие люди, а рядом стояли наши танки и наши БТР. У всех в душе большая радость и решимость победить. Прибежал домой поесть, переодеться и топать обратно на ночное дежурство. Вдруг по ЭХО передают, что через пятнадцать минут у Белого Дома будут танки путчистов. Понял, что уже не успею, и не пошёл. Затем срок всё переносился, а с 23часов ввели комендантский час. Так и не пошёл на ночь.

21.08.91. Ночью и утром слышал из передач, что Белый Дом окружён танками. Почему они его не штурмуют? Может ждут приказа, или ждут чтобы люди разошлись. Вообще чувствовалась какая-то опереточность путча. Как я понял, у путчистов не нашлось идейных сторонников среди исполнителей, а класть свои головы за Язова и Крючкова, за пайки и оклады желающих не нашлось. Но с утра мне было не до оперет. Показалось, что всё пропало и не было аргументов, чтобы поддержать себя и друзей. Снял с пиджака значок, Российский флаг, так как думал, что не дойду до института. Считал, что пусть лучше меня заберут в институте, хоть будет известно куда я делся. Страха не было, но такая безнадёжность, как у приговорённого. В институте меня встречают ребята, которые только что вернулись с ночного дежурства у Белого Дома.
— Женя, там вокруг пусто. Удрали сволочи. —
— Вы что-то путаете ребята. Я по Эхо слышал, вокруг танки. —
— Плюнь, никого нет. Пойдём, сам увидишь. —
Шёл, думая, что всё оцеплено и мы вернёмся, но враги ушли. У Белого Дома спокойно, но дождь лупил немилосердно и промочил насквозь. В одиннадцать часов услышал по громкоговорителю, что началась сессия Верховного Совета. Выступил Ельцин и заявил, что на сторону России уже перешли Кантемировская, Таманская, Рязанская дивизии… Я слушал, не чувствуя дождя и не веря своим ушам. Вернулся в институт и успел отвезти еду, которую собрали наши девочки для оборонявших Белый Дом. А тут слышу, сбежала хунта в Крым к Горбачу и плачу от счастья, как ребёнок.

Дождь, безнадёжность, победа, восторг,
Танки, трёхцветное знамя.
Будто впервые на отчий порог.
Сколько забот. Да поможет нам Бог.
Синее небо над нами.

На следующий день 22.08.91. в семь часов пришёл к Белому Дому, подменить уставших, но всё уже было кончено. Заехал в институт и к двенадцати с коллегами- -соратниками обратно на митинг, а затем с демонстрацией первый раз на Красную площадь. Казалось, не иду а плыву над мостовой, ни забот, ни волнений, только радость. Сейчас уже опечатано партийное имущество, Горбач ушёл с должности Генсека, правде и савраске заткнули глотки, а железный Феликс и Свердлов содраны с пьедесталов. Не верю. Не вмещается в мозгу.

Мы плакали, мы пели, мы смеялись,
Мы засыпали прямо на ногах.
Мы за себя, естественно, боялись,
Но больше ненавидели врага.

А враг силён, неисчислимы брони
И грохот траков леденит сердца,
Но мы застыли в дерзкой обороне
До смерти, до победы, до конца.

И враг бежал позорно и бесславно.
Руцкой над павшим коршуном завис.
И звонит Буш: — Ну кто в России главный? —
Мы отвечаем: — Главный наш Борис. —

Ещё о том же
Часто вспыхивал страх не за себя, а за Бориса. Вот 20.08.91. с балкона Белого Дома объявляют, что сейчас он будет выступать. Тут же я и другие кричим: — Не надо! Не надо! — Ну что нас агитировать? Мы уже здесь, а он у нас один.
Вся жизнь остановилась. Чёрная ночь. Детей жалко, внуков. Неужели нет света в конце тоннеля?
Смотрю телевизор и снова плачу, то ли от счастья, то ли от гнева, то ли от боли потерь. Наши мальчики сложившие головы за общее дело.
По ночам не мог спать, каждые полчаса бросался к приёмнику — Как там? —
Когда приходил к Белому Дому, слышал, и видел много хороших людей, то хотелось лечь на асфальт и уснуть. Около Белого Дома мне было спокойно и радостно, будто мы уже победили.
Маленький азербайджанец с большой курчавой шевелюрой разливает чай из ведра в кружки и ругает нас, чтобы мы не заходили ему за спину. Не то сван, не то чеченец помогает женщинам готовить бутерброды. Ребята из оцепления просят проходить через ограждения и баррикады только в специальные проходы, где есть подобие контроля.
Аэростат с гирляндой новых флагов свободных республик на тросе и наш родной трёхцветный на флагштоке.
Девушка в шинели стоит на танке. Курчавый афганец в защитной куртке — три ночи в строю. Российский Шварцнегер — сержант в бронежилете на голое тело, так и не надел гимнастёрки, он привёл десять БТР, хорошо говорил на митинге.

Досаждали до поры
Хунта мне да комары.
Нынче хунта под замком,
Комары под потолком.

Хождение во власть в эпоху перемен.

Так уж вышло. Август 91го разломил мою жизнь на две не равных половины. В той советской остались и по настоящему счастливое детство, и солдатская юность, и годы учёбы, и любимая работа. Из-за легкомыслия и непоседливости писать кандидатскую я не стал и в партию не вступил, поэтому потолок карьерного роста в родном НИИ ограничился должностью руководителя группы. Зарплата была микроскопическая, но зато возможности для творчества громадные. Помогал подведомственным заводам осваивать новые производства и совершенствовать старые, запускал сложное оборудование, изобретал, писал статьи. Институтское начальство меня ценило за способность в пол дня собраться и улететь за тысячи километров на помощь какому-нибудь захромавшему производству, а руководители заводов за обязательный положительный эффект моих работ. Я был горд и счастлив, и не желал для себя другой судьбы. И тут рухнула красная империя. Заводам теперь не до новой техники, они борются за выживание. Финансирование отраслевых НИИ, и до того не слишком щедрое, резко убавилось, а зарплаты сотрудников стали почти символическими. Пришлось уйти в частную фирму и заняться ремонтом погружных насосов. Фирма вскоре лопнула. Потом работал механиком цеха на одном из московских ХФЗ, но не сошёлся характером с заносчивой начальницей и подумывал о уходе. Вдруг звонит мой бывший шеф (заведующий лабораторией):
-Женя, не хочешь вернуться? У нас сейчас трудное положение: слесарей нет, маляры уволились. Очень нужен главный механик. Хозяйство без пригляда и мы на тебя надеемся. В душе моей всё всколыхнулось. Родной институт в беде, на меня надеются, и я должен помочь. Спешно уволился и вернулся в родные пенаты. Меня встретили обшарпанные стены, пустые коридоры и закрытые двери обезлюдевших лабораторий. Многие, как и я, разбежались в поисках заработка, а оставшиеся уныло исполняли почти не нужные обязанности. Через месяц уволился главный инженер, через два заместитель директора по общим вопросам, ведь зарплаты ниже некуда, и я стал един в трёх лицах. У меня отдельный кабинет, большой стол, уютное кресло и самые широкие полномочия при почти полном отсутствии сотрудников и минимуме средств. Дел невпроворот, кручусь как белка в колесе. На бегу в коридоре сталкиваюсь с директором.
-Почему ваш кабинет закрыт и почему вы в таком виде?
А я в рабочей телогрейке, с газовым ключом в руке направляюсь менять кран в туалете.
-У меня один слесарь и тот руку сломал, теперь я за него.
-Так наберите людей, — строго указал директор, и мы разминулись.
Я поспешил к фонтанирующему крану, бурча себе под нос:
-Легко сказать – наберите людей, а кто пойдёт на наши жалкие гроши?
Выход всё же нашёлся. Написал в газету бесплатных объявлений, что мол нужны рабочие, зарплата такая-то. Пошли звонки, появились претенденты, правда многие с подмоченной репутацией, особенно по части пьянства. Принимал всех с одинаковым
напутствием:
-Зарплата у нас маленькая, но выгоняем так же, как если бы она была большая. В рабочее время не пить, не прогуливать, от работы не отлынивать. —
Большинство через месяц, два увольнял, но кто-то и задерживался. Через пол года почти все ставки были заняты и стало полегче. Однажды пришёл наниматься электрик – молодой парень со свежей судимостью, отсидел два года за какую-то глупость. Что делать? И специалист нужен, и страшно нарваться на неприятности. Начальник отдела кадров мнётся:
-Как хочешь. На твоё усмотрение. Если ты согласен – оформлю.
Мне ещё в советское время один знающий человек растолковал, как надо действовать в подобной ситуации. Позвал парня к себе в кабинет и говорю:
-Я вас возьму, но с одним условием, вы сейчас напишете заявление о увольнении без числа. Кладу заявление в сейф и через год, если всё будет нормально, вам его верну. Согласны? — Он кивнул.
Парень оказался хорошим специалистом, порядочным, обязательным человеком. Месяца через три вернул ему заявление и извинился за излишнюю предосторожность.
С молодости презрительно относился к любой административной работе и всех бюрократов считал бездельниками, дармоедами и вот оказался в их строю. Каждый мой рабочий день начинался одинаково, захожу в кабинет директора с дежурной просьбой:
-На текущие расходы надо 3 миллиона (примерно, три тысячи по новому).
Директор, морщась, как от зубной боли, давал добро, но однажды не выдержал:
-Хоть бы раз сказал вместо дай – на!
В ответ я только пожал плечами. Да, при социализме институтским начальникам жилось куда как вольготнее. Цены, налоги, тарифы их не интересовали, а бюджетные, безналичные рубли в нужных количествах привычным путём перетекали с одной полки на другую. Мне понятно, мы почти банкроты. Госзаказов мало, а частным фирмам наши разработки пока не требуются.
Институту нужны деньги. Очень нужны, как глоток воздуха утопающему. Надо платить зарплату, покупать расходные материалы, оплачивать ремонт оборудования. А электричество, а вода, а отопление и за всё плати. Как-то вызывает меня директор и сообщает:
-Будем сдавать пустующие помещения в аренду, с арендаторами я договорился. Но, чтобы сдать, надо освободить комнаты от вещей и мебели.
-Ого, — охнул я про себя, — легко сказать «освободить». Ведь в каждой комнате по четыре громадных не сдвигаемых лабораторных стола, по два высоченных под потолок вытяжных шкафа, а ещё трубопроводы, кабели и сотни килограммов научного скарба, накопленного за прошлые десятилетия.
-Ваша задача – за две недели освободить пять комнат второго этажа.
-Не успеем. Нет людей, — возражаю я.
-Так соберите молодёжь, комсомольцев, устройте аврал.
-Кончились комсомольцы, платить надо. Нужны наличные. Тысяч 300 в месяц мне бы хватило.
-Об этом и не мечтайте. Наличных нет и не предвидится.
-А если материальную помощь выписать на надёжного человека?
-Это другое дело. Договаривайтесь, я подпишу. Только помните, надо уложиться в срок.
Договорился я с одним товарищем, утряс формальности и вот у меня в руках наличные – 300 тысяч. Деньги небольшие, но настоящие, хрустящие, вполне пригодные для оживления энтузиазма масс. Иду в слесарку.
-Мужики! Сегодня в одной комнате надо устроить погром: разломать вытяжные шкафы, разобрать столы и всё, что можно сдвинуть, вытащить в коридор, поближе к грузовому лифту.
Слесарь Коля, могучий, но отчаянно ленивый мужик, ответил за всех:
-Это не наше дело. Мы не монтажники. —
-Плачу по четыре тысячи на нос. Кто пойдёт? —
Согласились все. Вскоре, почуяв запах наличных, к нашей бригаде примкнули и киповцы, и водители из институтского гаража, и снабженцы. А научные сотрудники, зарплата которых мало чем отличалась от слесарской, стеснялись и отказывались. Только один по старой дружбе и из-за крайней бедности согласился на простую работу. Я трудился с ним в паре и, скрывая смущение, всё-таки большое свинство превращать учёного в подсобника, шутил:
-Ну, кем ты был раньше – так докторишка, а теперь ты важная птица. На грузчика выучился и грузовым лифтом управлять можешь. Вот выгонят тебя или институт закроют, а уже не страшно. Такого специалиста с руками оторвут. —
Мой напарник в ответ грустно улыбнулся, вздохнул и с притворной яростью рявкнул:
-Кончай трепаться! Работа стоит! Эдак я с тобой ничего не заработаю. А ну, берись. Потащили. —
Примкнул к нам и дворник, высокий, худой, крепко пьющий. Однажды в конце дня выдаю мужикам деньги, помечая в журнале, кому и сколько. Подходит дворник. Протягиваю ему четыре тысячи, а он, наклонившись ко мне и утопив в облаке перегара, хрипит:
-Бля буду, нет водки по четыре, только по четыре пятьсот. —
Смеюсь, вздыхаю, добавляю. Вскоре мы с ним расстались. Приняв на грудь, дворник свирепел и материл каждого встречного, а научные сотрудники – люди нежные, интеллигентные.
Кстати о нежности. В нашем здании на каждом этаже по туалету. Все туалеты в одном крыле, в едином туалетном блоке один над другим. В каждый туалет подаётся смывная вода из общего стояка (вертикальной подводящей трубы). Однажды этот стояк потёк. Воду пришлось отключить, и через день в обезвоженные туалеты зайти было невозможно. Представьте себе: январь, мороз, ветер, снега по колено, да и во двор на всеобщее обозрение по нужде не побежишь, город всё-таки. Тотчас посыпались жалобы и директор срочно меня на ковёр:
-В чём дело? Почему туалеты не работают?
-Стояк лопнул. Варить надо, а у нас ни сварщика, ни аппарата. Можно договориться с мужиками в соседнем жэке, но как с оплатой?
-Договаривайтесь. Оплатим. Так, сегодня четверг. На завтра институт закроем, а за выходные надо всё отремонтировать. Вы понимаете, можно на время отключить электричество, отопление, вентиляцию и люди потерпят, но туалеты закрыть нельзя. Без них работать невозможно. —
-Сделаем, — пообещал я и поспешил на поиски сварщика.
Много забот, очень много забот. Проблемы наплывают непрерывным потоком и управиться со всеми, работая на трёх должностях, физически невозможно. Опять директор сердится:
-Почему мы так много платим за тепло. Поезжайте, договоритесь. Пусть сбавят.
-Кто меня будет слушать, — возражаю я? — Сумма расчётная, деваться некуда, надо платить. Возвращаюсь к себе, без всякой надежды начинаю просматривать документацию и вдруг понимаю, что мы платим за тепло в два раза больше чем надо. Раньше половина потребляемого тепла шла на нагревание воздуха в системе приточной вентиляции. Уже несколько лет, как её отключили, а мой предшественник (зам дир) не обратил на это внимание. Поправил расчёты, съездил, объяснил ситуацию и добился перерасчёта. Радостный, докладываю директору о своей удаче и нарываюсь на выговор:
-А почему вы в прошлом году этого не сделали? —
-Да я у вас тогда ещё не работал. Видите, мне трудно поспевать на трёх фронтах. Надо бы помощника. —
-Где я вам его найду? Ищите сами, — отмахнулся директор.
Теперь уже мне пришлось искать кандидата на должность главного механика. Нашёл ершистого, принципиального молодого человека, который потребовал от слесарей постоянной трезвости и эффективной работы.
-Евгений Львович, — в очередной раз наседал он на меня, — этого пьянчугу надо увольнять.
-Саша, — пытался я возражать, — может подождём, и так слесарей почти не осталось. —
-Нет. Пусть лучше сам буду всё делать, чем терпеть пьяницу и бездельника. —
В обед, если позволяли дела, спускался в подвал, в слесарку, где меня уже ждали мои постоянные партнёры – доминошники, знавшие меня ещё лаборантом. Господи, чего я только от них не выслушивал за свою рассеянность и бестолковость. Если бы кто подслушал свирепую матерщину сыпавшуюся на мою бедную голову, то наверно решил, что готовится кровавая расправа, а это всего-навсего видимая часть душевных переживаний азартных игроков.

Мне по случаю кресло красное,
В этом кресле сплошной уют.
Пролетарии, мне подвластные,
Не таясь, понемногу пьют.

В домино с пониманьем стукают,
Мне вершин домино не взять,
Оказалось оно наукою
И отметка, увы, не пять.

Мысль моя языком болтается,
Отвлекаюсь, едва моргну.
Вот напарник опять ругается,
Сто одно и пошли ко дну.

Но как пьяница к водке тянется,
Так и я возвращусь к игре.
Я теперь доминошный пьяница,
Фишки чёрные на столе.
***

Мы играли до конца обеденного перерыва, часто прихватывая и рабочее время, но с приходом нового главного механика этой вольности пришёл конец. Ровно в тринадцать появлялся Саша, демонстративно смотрел на свои часы и, не глядя в мою сторону, командовал:
-Кончайте игру! Хватит развлекаться. Работа стоит. —
Через пять минут мы возвращались к своим делам.
До меня доходили слухи, что в дирекции неодобрительно относятся к моему увлечению. Ну и что из того? Мои друзья по эту сторону баррикады и я навсегда останусь с ними. В институт пришёл сразу после армии, почти мальчишкой. Все, кто помнил меня с той поры, а теперь уже и ровесники наших детей, считали вполне нормальным ловить в коридоре за рукав, называть по имени и использовать, как рычаг, для решения своих проблем.
-Женя, вы из комнат лабораторную мебель во двор вытащили, куда её денете? —
-На свалку отправим. —
-А можно мне оттуда письменный стол домой забрать? —
-Стол нельзя, слишком дорого. Пиши заявление на моё имя, мол прошу продать детали письменного стола, так гораздо дешевле. Стол разберёшь и будешь выносить по частям. —
Как-то приходит ко мне расстроенный зав лаб Володя, мы с ним знакомы ещё с комсомольского возраста.
-Женя, у меня химики задыхаются. В вытяжных шкафах нет тяги. Ты же знаешь, мы работаем с растворителями, ядами, кислотами. Я понимаю, нет средств, но попробуй, придумай что-нибудь. Выручай. —
Пошёл с ним в лабораторию. И правда, в вытяжных шкафах почти не чувствуется движения воздуха. В моих пальцах тонкая бумажная ленточка едва отклонялась от вертикали, хотя должна была вырываться и трепетать, как хвост воздушного змея. Отправился на чердак, нашёл вентилятор, который исправно и непрерывно гнал воздух якобы из володиной лаборатории. Так в чём же дело? Пыльный чердак заполнен переплетением прямоугольных воздуховодов метрового сечения из лабораторий к вентиляторам. Пробираясь между ними, проследил интересующий меня и вдруг наткнулся на широкий пролом в его стене. Вот и разгадка. Позвал рабочих, и к вечеру пролом заделали. На следующий день выслушивал комплименты и чувствовал себя победителем, хотя, будь у меня ответственный за вентиляцию, и ему, и мне надо бы влепить по выговору. Вообще для меня зав лабы святые люди. Несмотря на мизерность своих зарплат, они, как капитаны тонущих кораблей – лабораторий, до последней возможности их не покидали. Оборудование устарело, многие специалисты уволились, а эти седые энтузиасты вместе с оставшимися упрямо продолжали исследования, попутно изыскивая денежные темы для поддержки сотрудников. Старался им помочь чем мог и был счастлив если удавалось.
Однажды я своих зав лабов сильно подвёл. Конец октября. Отопительный сезон давно начался, а у нас потекла подводящая труба, и кипяток стал заливать подвал соседнего, через улицу, здания. Пришлось закрыть задвижку на распределительном узле. На дворе +10 и в институте +10. Научные сотрудники работали, не снимая пальто. Сидели за столами нахохлившись, как старые, больные вороны. Стынущие руки можно отогреть у газовой горелки или в сушильном шкафу, но разве это жизнь? Специфика работы требует усидчивости, а сидячего за день холод и сквозь одёжки пробирает до костей. Какая уж тут наука, когда мысль мёрзнет на лету, как голодная птица в лютую стужу. Директор при встречах на меня, как в песне, смотрит искоса, низко голову наклоня. И рад бы пристрелить, да что толку, теплей не станет. Надо рыть траншею, искать протечку и менять сгнивший участок трубы. Денег нет. Ни экскаватор нанять, ни труб купить не на что. Наконец директор не выдерживает:
-Соберите слесарей и ещё, кого сможете, заплатите из погрузочных денег и пусть копают. —
-Хорошо, — соглашаюсь я, а про себя решаю, что это не выход. Пятьдесят метров в длину, два в глубину и два в ширину, тут, не то что мои старики, и взвод солдат до зимы не управится. Звоню недавно уволившемуся главному инженеру, он в крупной строительной фирме не последний человек:
-Институт замерзает, а денег на ремонт, сам знаешь, нет. Помоги чем можешь.
Всё-таки Россия особенная страна и люди в ней особенные, чудесные люди.
-Завтра утром пришлю тебе экскаватор. За день управишься? —
-Да конечно. Там ему работы на пол дня. Спасибо Матвеич. —
Начал экскаватор копать траншею, от распределительного узла докопал до улицы, за которой наш институт. Осмотрел я вскрытый участок – труба цела.
-Ну-ка копни по тротуару, — велю я экскаваторщику, — может протечка совсем рядом.
Только ковш выдрал первые куски асфальта и зачерпнул поглубже, как брызнула из под него молния, это он кабель задел. Бледный взволнованный экскаваторщик, чувствуя свою вину, хотя в чём он виноват, тихо спрашивает:
-Может, я уеду? —
-Уезжай, уезжай. Сам разберусь. —
Приехал инспектор из Мосэнерго.
-В Москве, — говорит, — нельзя проводить земляные работы без разрешения. Вам ещё повезло, что задели кабель от соседнего здания. Вот копни вы на проезжей части, а там линии правительственной связи, тогда бы узнали почём фунт лиха. —
Тошно стало и тоскливо. Остались мы с отрытой траншеей, с открытой трубой и с протечкой где-то под асфальтом, до которой так и не добрались. Полный провал, но везение и в этот раз меня не оставило. На нашей стороне улицы колодец, а в нём выход злополучной трубы. Сварщик здесь её отрезал, мы выдернули дырявую трубу в траншею, а вместо неё вставили новую, опять Матвеич помог. И побежала горячая вода в батареи, и порозовели лица учёных, и перестали они отворачиваться при встречах, а даже здоровались и улыбались. А кабель, который зацепил экскаватор, наше вмешательство выдержал. Изоляция в месте повреждения сама собой заплавилась и ремонта не потребовалось.
Да, тяжела зам директорская доля, нет покоя ни днём, ни ночью, ни в выходные. То фанаты, возвращаясь со стадиона, разбивают стёкла входных дверей, то сумасшедший через окно первого этажа забрался в лабораторию, то надо срочно ремонтировать оборудование, то крыша потекла, то грибок жрёт стены и ещё согласования, договоры, проверки, отчёты. С приходом Саши часть дел от меня ушла, но остальные давили и мучили, всё-таки работать за двоих тоже не мёд. Однажды директорская секретарша отозвала в сторонку и с опаской поинтересовалась:
-Женя, как ты смотришь на то, чтобы тебя перевели в главные инженеры? —
-Господи, да неужели эту гору бумажных дел с меня снимут, — неожиданно для неё обрадовался я! – Мне чем дальше от бумаг, тем лучше. Пусть новый зам с ними разбирается, а я займусь техническими проблемами. А кого наметили на моё место? —
-Есть тут один, у арендаторов работает. —
Вскоре сдал дела новому начальнику и перебрался в кабинет главного механика. Но радость моя была не долгой. И недели не прошло, как вызывает директор:
-Надо ехать на согласование изменений в проекте газификации института. —
-Так у вас теперь новый зам, это его работа. —
-Нет, нет, он ещё не в курсе и опыта у него нет. И вообще, все дела, которые вы вели, остаются за вами. —
Не стал я возражать, но вышел из директорского кабинета с твёрдым намерением уволиться при первой возможности. Не буду батрачить на свадебного генерала. Тут кстати подвернулась интересная работа, и пришло время прощаться. На проводах хорошо выпили и сказали добрые слова. Теперь, когда изредка навещаю старых институтских друзей, они всегда зовут обратно, а я привычно отшучиваюсь:
-На всех должностях в институте побывал, только на одной ещё не пробовал. Как освободится, звоните. —
И мы смеёмся, понимая, что этому не бывать.

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *