Чудаки из Кипа

В НИИ, где мне когда-то довелось трудиться, среди прочих имелась и лаборатория Контрольно-измерительных приборов (сокращённо Кип). Её сотрудники устанавливали, налаживали, ремонтировали измерительные приборы и потому были известны и нужны всем. Какие же исследования без аппаратуры? Но кроме профессионализма, славились они своеобразием мышления, богатством фантазии, живостью воображения. Может, общение с тонкими, экзотическими приборами, сложными, запутанными электронными схемами, мелкими мудрёными механизмами сделало их такими – не знаю, но каждый киповец слыл большим оригиналом.

Начну с Коли – токаря. Когда случалось зайти в его комнату, наполовину заваленную нужными и ненужными деталями и приборами, я сразу включался в бесконечный разговор обо всём на свете. Говорил токарь азартно, убеждённо, позволяя мне только кивать да поддакивать. И не дай Бог, пытаться возражать и спорить. Возмущённый Николай закладывал руки за спину и, раскачиваясь всем телом взад и вперёд, начинал пристукивать прямой ногой о пол. Значит, возмущение Коли достигло придела и сейчас, не зависимо от темы спора, прозвучит его коронный довод:

— А ты читал журнал «Акушерка и гинеколог»?– И я пойму, что сопротивление бесполезно.

Впрочем, Николай, разрядившись, больше не сердился.

-Знаешь, как у людей возникает профессиональное пучеглазие? Вот следователь, например, приезжает на место убийства, видит кровь, трупы и от ужаса у него глаза на лоб лезут. Раз, два, три и одолевает следователя стойкое пучеглазие. А врачи скорой, когда на аварии выезжают, таких страстей насмотрятся, что у них тоже пучеглазие развивается.

Токарь прерывает монолог, ожидая слов признания и восхищения, но до того ли мне:

— Слушай Николай, — спохватываюсь я, — работа встала, сроки подпирают. Скоро отчёт, а отчитываться нечем. Горю. Выточи мне пожалуйста детальку для прибора. Чертёжик я набросал.

Коля – добрейшей души человек. Моя просьба неофициальная, без визы заведующего и можно отказаться, но слова «нет» от него никто не слышал. Минут через двадцать, сжимая в кулаке ещё тёплую деталь, узнаю последнюю новость Колиной жизни:

— У меня дома паучок прижился, совсем ручной стал. Прихожу с работы, посвищу, похлопаю себя по плечу, и он с потолка мне на плечо спускается, а я ему муху придушенную пальцем пододвигаю. Он муху в лапы и обратно к себе в паутину. Забавный такой.

Инженер Герман, вечно склонённый над хитроумными схемами загадочных агрегатов, при моём приближении ненадолго от них отрывался, чтобы, не дожидаясь вопроса, доходчиво объяснить, как можно эффективно решить любую житейскую проблему.

-Если нужно, — втолковывал он, — заставить упрямого начальника жэка отремонтировать вашу квартиру, вы должны написать письма сразу двенадцати заместителям Брежнева. Они, естественно, завизируют и отправят письма вниз. Представляете, в занюханный жэк приходят ваши двенадцать писем с резолюцией большого начальства – «Разобраться и доложить». Жэковская букашка от страха в штаны наложит и тут же организует ремонт.

Это метод штурма. Для малых дел он незаменим. Для решения серьёзных вопросов предпочтительнее метод долговременной осады. Главное, никогда не ходите к чиновнику с просьбой или жалобой. Слова к делу не подошьёшь, а ваши эмоции для бюрократа – пустой звук. Пишите жалобу чиновнику и посылайте письмо обязательно с уведомлением о вручении, чтобы не отвертелся. В течении недели обязан разобраться и ответить. Приходит вам отказ. Тогда уже пишете начальнику чиновника жалобу на подчинённого, мол, не может разобраться, обеспечить и т. д. Опять отказ. Теперь вы жалуетесь на начальника чиновника его руководителю и так далее, пока наверху начальству не надоест. И как рявкнет большой генерал, которого обеспокоили по ерундовому, для его уровня, вопросу, так у мелкой сошки подогнутся ножки и ваше дело в шляпе. Общайтесь с чиновниками только через почту и всегда будете в выигрыше.

Мне кажется, эти советы и сегодня могут пригодиться.

Хотя Герман с виду строг и серьёзен, можно было с ним и поспорить, но до определённого предела. Когда рассерженный инженер вытягивал руку ладонью в мою сторону и заявлял:

-Всё, что выговорите – ерунда! Это следствие давней фронтовой контузии.

Я без обиды замолкал. Особенно раздражали Германа разговоры о достатке и благополучии.

-Я не бедный, я нищий! – Тут же взрывался Герман, и его 120ти рублёвая зарплата не давала в этом усомниться.

Киповский слесарь Макс как-то встретил меня в коридоре, отвёл к окну и доверительно поведал, что у него вечером свидание с Быстрицкой (звездой экрана, первой красавицей страны), а денег ни копья.

-Дай трояк. В получку отдам или чего для дома сделать могу.

Он всегда готов выполнить любую вашу просьбу, если вы не пожалеете хотя бы грамм сто казённого спирта. Макс недавно из армии и только что поступил в вечернюю школу. Утром пришёл на работу радостный и гордый и с порога такое сказанул, что у заведующего челюсть отвисла:

-Василий Петрович, поздравьте меня, я стратостат!

Петрович отшатнулся, забежал за длинный стол, стоявший посреди лаборатории.

-Уйди дурак! Начальник, видно, решил, что слесарь свихнулся. Удивлённый Макс двинулся за ним и ещё громче повторил радостную весть:

-Нет, правда, Василий Петрович, я стратостат!

-Уйди дурак! Уйди!

-Честно, Василий Петрович, я в стратостат попал!

С полчаса они бегали вокруг стола и орали каждый своё, пока, наконец, до перепуганного зава не дошло, что Макса всего-навсего в школе избрали в старостат.

Василий Петрович, как и все киповцы, кроме Макса, воевал, и его рассказы о войне расходились по институту со скоростью свежих анекдотов. Жаль, что только два из них я запомнил.

-Отправили меня с радистом в тыл к немцам с секретным заданием. Долетели до нужного места и надо прыгать. Я прыгнул первым. Дёрнул за кольцо, парашют раскрылся, всё в порядке, спускаюсь. Вдруг мимо меня впритирку кто-то скользнул. Это радист решил затяжным. Чувствую что-то не так. Спускаюсь на землю, ищу, кричу – нет напарника. Проверяю карманы – нет денег. Так вот для чего он прыгнул затяжным. В воздухе украл у меня деньги подлец и удрал.

В конце апреля 45го, в последние дни войны сбросили меня над центром Берлина, над Рейхканцелярией. Спускаюсь, смотрю, по внутреннему двору Гитлер идёт. Я из пистолета бах, бах, бах и промазал. Ушёл гад.

Последний эпизод, по-моему, где-то промелькнул в литературе, но никаких сомнений в искренности рассказчика у меня нет.

Во время Хрущёвской оттепели Василий Петрович порадовал нас неоконченной охотничьей историей:

-Перед выходными, — рассказывает, — позвонил Никите Сергеевичу, мы с ним ещё с войны знакомы:

-Снег выпал. Махнём в субботу за зайцами?

Договорились. Взял я собаку, и мы с Никитой, без охраны, на моей машине рванули в Завидово, там зайцев развелось – тьма. Доехали. Вошли в лес. Идём гуськом: я, Хрущёв, собака. Василий Петрович запнулся, прозвучало как-то неприлично и даже антипартийно, подумал немного и поправил себя. Нет, я, собака, Хрущёв. Теперь получилось обидно для себя. Опять задумался. Нет, собака, Хрущёв и я. Ещё подумал и, так и не сумев пристроить собаку, перевёл разговор на другую тему.

Этим летом отдыхал на Угре. Там у меня родственники живут, дом у самой воды и лодка есть, а рыбы пропасть. Я с утра пораньше возьму спиннинг, удочку, сяду в лодку и гребу потихоньку к нужному месту. Грести, да ещё против течения, — не лёгкое дело, но тут мне повезло. Поймал на спиннинг большущую щуку силы необыкновенной. Как потянула, чуть спиннинг не сломала, и лодка за ней поплыла, да так быстро, как моторка. Умаялась щука. Я к берегу подгрёб, отдышался, поразмыслил и вытаскивать эту речную крокодилицу из воды не стал, а леску привязал к носу лодки. Потом весь отпуск щука меня по реке возила. Нужно мне направо, брошу камень влево, щука испугается и потянет лодку вправо, а нужно налево, брошу камень вправо. И просто, и удобно. В пути, как извозчик кнутом, шлёпаю удилищем по воде, подгоняю рыбину. В последний день отпуска подтянул её к лодке, полюбовался и перерезал леску. Заслужила свободу, да и мясо у старых щук жестковато.

В Брежневские годы в институте почти все стали дружинниками. Быть дружинником не сложно и не обременительно. За три дня к отпуску надо два раза в месяц нацепить на рукав красную повязку и погулять с товарищем (пары подбирались по обоюдному согласию) по вечерним московским улицам или поскучать на опорном пункте. В хорошую погоду пройтись по Москве – одно удовольствие. Никуда не торопишься, тяжёлый портфель, вечный спутник сотрудника НИИ, не оттягивает руку, рядом верный друг, с которым можно обсудить любую крамольную идею. Мы мерили шагами серый асфальт тротуаров, спорили, рассуждали о прошлом, настоящем и будущем, иной раз рассеянно оглядываясь: – Куда это мы забрели? Если не было настроения или погода ненастная, коротали время в ближайшем кинотеатре, чтобы потом отметиться на опорном пункте и по домам, как писали тогда в газетах, с чувством выполненного долга. Наши киповцы, тоже, записались в дружину и парами по очереди дежурили, где прикажут.

Однажды утром в торце длинного институтского коридора замечаю Василия Петровича. Он идёт мне навстречу, по пути заглядывая в каждую комнату.

-Добрый день, Василий Петрович. Кого ищите?

-Ты Макса видел?

-Да, нет, не встречал. А зачем он вам?

-Понимаешь, вчера дежурили на опорном пункте. Тут на нас банда напала. Я к пулемёту. Отстреливаюсь час, другой, а банда всё наседает. Вижу патроны кончаются. Дело плохо. Приказываю Максу:

-Дуй в институт за патронами!

А он замялся:

-Боюсь, — говорит, — опоздаю. Дай трёшник на такси.

Деньги взял и сбежал. Предал сволочь!

Доброе старое время мирного покоя и застоя. Где-то впереди Афганистан, перестройка, революция, смута. А пока тихо плещется сонная вода наших будней, и по ней яркими цветами проплывают милые фантазии киповских чудаков.