Дедовщина

В части под Челябинском старослужащие зверски изувечили несчастного новобранца Сычёва. Жуткие подробности наполнили сердце горечью и заставили взяться за перо.

В детстве мечтал стать военным, бредил танками, самолётами. Мне нравилась солдатская форма, автомат на груди, слаженность строевого шага. Дух захватывало от колыхания развёрнутых знамён и торжественного звучания военных маршей. Когда пришло время идти в армию, очень боялся, что забракует медкомиссия, и я навсегда останусь хилым штатским очкариком. Обошлось, призвали.

Мне выпало служить в начале шестидесятых, тогда служили три года. Ещё до призыва слышал рассказы о дедовщине о том, что в глубинке, в строевых частях она процветает, но не придавал этому значения. Попал в элитную часть — полк связи штаба округа, элитную, не столько близостью к высокому начальству, а, в основном, подбором военнослужащих. Сложная техника требовала достаточных знаний, и потому все офицеры имели высшее образование, старшины техническое, а срочники обязательно или техникум, или десятилетку и специальные курсы. По правде сказать, в нашем полку с настоящей дедовщиной я разминулся, при мне не было ни одного случая рукоприкладства.

Конечно, на первом году нам — салагам доставалась самая тяжёлая и грязная работа. Помню, промозглой осенью мою вручную тряпкой да холодной водой широкий и бесконечно длинный бетонный пол казарменного коридора. Смотрю, сзади меня по чистому топают в грязных сапогах старослужащие.

-Куда вы на чистое! Трудно что ли обойти!? — Возмутился по гражданской привычке.

И тут же получил в ответ:

-Ничего, ещё разок помоешь. Ишь разговорился, салабон. Ложек захотел?

Нет, чужих коек мы не заправляли и сапог дедам не чистили, но горька доля первогодка. Каждый тебе тычет, каждый тобой командует. Как-то послали меня драить туалет. Не филонил, помыл, почистил, как сумел. Приходит старшина. Не понравилась ему моя работа. Любил старшина пошуметь, поругаться.

-Если ты, салага, будешь так хреново мыть, я тебе морду набью.

Закипела кровь молодецкая. Придвинулся к старшине вплотную и прошипел ему прямо в лицо:

-Если я тебя раз стукну, ты всю жизнь на лекарства зарабатывать будешь.

Ничего не ответил мне старшина, плюнул себе под ноги и ушёл. Вы думаете, меня наказали? Наряды вне очереди, придирки — ничего подобного. Ну, погорячились люди, с кем не бывает? Старшина наш — сирота, сын полка воевал, видел смерть. Ни мелочности, ни злобы, ни корысти не было в нём ни капли. Его душа сейчас, наверно, где-нибудь на тучке в окружении боевых товарищей пьёт чай с малиновым варением. Пьёт и хмурится, пьёт и вздыхает. Я будто слышу его ворчание:

-До чего же армию довели. Почему в казармах правят негодяи? Где устав? Где порядок? Где офицеры?

Да, тяжек первый год для солдата. После подросткового безделья и почти ни чем не ограниченной свободы, после маминых обедов и привычной сытости попадаешь в железные тиски бесконечных обязанностей, в полную зависимость от всяких начальников. Тут и холод, от которого нечем укрыться, и грязь, от которой воротит душу, а ещё и старшие товарищи норовят оскорбить и унизить — тоска.

Прошла зима, и летом стало полегче. Мы притерпелись, притёрлись, привыкли ко всему, но не приняли несправедливость, как норму жизни. Осенью демобилизовались деды. Перед приходом новобранцев собрались мои одногодки. Радовались, что пережили, постарели, выбрались из салаг, вспоминали, как было не сладко и что пришлось вынести. Тут вскочил на табурет мой лучший друг — поэт, ленинградец. И сказал он таковы слова:

-Ребята! Мы с вами нахлебались, и точка на этом. Давайте договоримся, что при нас пацанов никто обижать не будет.

Мы обещали и слово своё сдержали, не было подлости в душах моих товарищей. Следующие два года салажатам нашей роты служилось немного легче, а уж сохранили они наши традиции, нет ли, не знаю. Прошло много лет, вместивших уйму событий, но этот эпизод, ими не загороженный, крепко засел в памяти и порой, всплывая, греет душу.

После огласки челябинского изуверства, из армейских структур, как горох из драного мешка, посыпались мрачные известия: там-то новобранцу поломали ноги, там-то выбили глаз, там-то довели до самоубийства. Стало абсолютно ясно — армия гниёт, армия разлагается. Пробудилась вялая общественность, в статьях и выступлениях гнев и тревога. Что делать? Как спасти наших детей от дедовщины, от моральных и физических увечий?

Недавно услышал по радио выступление телеведущего Леонтьева. Видеть его на экране больше двух секунд не могу, а тут прислушался. Он предложил брать на срочную службу не всех, а только физически крепких, образованных, интеллигентных молодых людей и обязательно по конкурсу. По окончании службы, в качестве привилегии, предоставлять им исключительную возможность занимать высшие посты в государственных структурах. Тогда в армию потянутся честолюбивые, грамотные парни, в том числе дети элиты, и обстановка в ней изменится кардинально.

Он прав и мой опыт это подтверждает, а в ответ жалкий лепет министра про неправильные детские сады.

Кому-то наверху необходимо вооружённое скопище рабов, забитых и озлобленных. Войну они, конечно, не выиграют, но, может, защитят проворовавшихся начальников от народного гнева, только вряд ли.