Два патрона в тумбочке

Перед армией я специально стрельбой не занимался. Если и стрелял пару раз в тире в парке Культуры, то это не в счёт. По призыву попал в полк связи штаба Прибалтийского Военного Округа, где на первом месте было изучение материальной части, а выезды на стрельбы воспринимались всеми, как нечастые развлечения. На вооружении у нас были десантные автоматы, со складывающимися металлическими прикладами. Стрелять из них не так удобно, как из пехотного АК с деревянным прикладом, но приладиться можно. Быстро освоил простое, безотказное, умное оружие, выяснил, куда ведёт ствол при отдаче, и умудрялся попадать в мишень с двухсот метров двумя пулями одной очереди. Дело в том, что нам на стрельбах командиры запрещали стрелять из автомата одиночными, как из винтовки, но требовали, чтобы в очереди использовали не больше двух патронов. С расстояния 200т метров попасть двумя пулями очереди в мишень очень не просто, но почётно. Впрочем, этого с нас и не требовали, достаточно было одной пробоины. Вышло так, что на втором году службы я числился одним из лучших стрелков полка, и когда на важных зачётных стрельбах неожиданно промазал, удостоился публичной выволочки от самого командира полка. На подведении итогов в присутствии всего личного состава меня стыдил расстроенный полковник:

— Дубинский. Мы на тебя надеялись, как на каменную стену, а ты подвёл. Как ты нас подвёл!

Я и сам себя ругал, но что поделаешь? Может патрон попался некачественный, может глаз сморгнул или внимание ослабло. Мишень плоская, зеленая и вдалеке еле видна на зелёном поле стрельбища. Вот, когда проверяющий к ней подходит, считать пробоины, то сразу понимаешь, что по живой объёмной мишени стрелять гораздо легче и интереснее. Такое рассуждение попахивает убийством, но что поделаешь с инстинктом охотника, который дремлет в каждом мужчине. Правда, проверяющий, тоже не дурак. Он идёт к мишеням только после того, солдаты закончат стрельбу и отойдут с огневого рубежа, неукоснительно выполнив действия, предписанные уставом. Это важно, как жизнь и смерть. Вот, например, я отстрелялся из положения лёжа и докладываю командиру:

— Рядовой Дубинский стрельбу окончил.

Тут же слышу команду:

— Встать! Разрядить оружие!

Встаю, вынимаю рожок из автомата, передёргиваю затвор, доставая патрон из патронника, и, направив ствол в землю, делаю контрольный выстрел. Всё. Теперь поднимаю выпавший из патронника патрон и по команде могу отойти с огневого рубежа. Иду сдавать неиспользованные патроны старшине. Патроны нам выдают по счёту, но кто сосчитает, сколько патронов было израсходовано в каждой очереди? Тут и появляется возможность оставить себе пару патронов на всякий случай. Вдруг в карауле патрон потеряешь — скандал, наряд, а добавишь свой и всё обойдётся, или на учениях поставят тебя на пост в ночном лесу с пустым рожком — страшно, а с боевым патроном, совсем другое дело. Так, что умыкание (утаивание) патронов на стрельбище, обычная солдатская практика. Лежали и у меня в тумбочке два патрона на всякий случай. Народ в роте подобрался абсолютно порядочный, не было случая, что бы у кого хоть что-то пропало, и я считал тумбочку чем-то вроде сейфа.

Приближались ноябрьские праздники. Вокруг срочно чистили, красили, подметали. На плацу старательно топал парадный расчёт и я в том числе. А в это время в наших тумбочках начальство в порыве предпраздничной бдительности провело общий шмон. Не знаю, как в других ротах, а в нашей попался с патронами только я. Естественно, командир роты меня отругал и влепил два наряда вне очереди, но этим дело не кончилось. Через дневального вызывают меня к лейтенанту, так мы между собой величали нашего КГБэшника.

Лейтенант был для нас и тайным и явным одновременно. То он вышагивал в морской форме, то в лётной, то в общевойсковой, а куда, зачем — непонятно. Лейтенант был молод, чуть старше срочников, и шлейф нарочитой секретности да постоянные опереточные переодевания вызывали у окружающих иронические улыбки. Мы не принимали нашего особиста всерьёз, в то же время признавая его работу нужной и даже необходимой. Ведь, как никто другой, солдаты ощущали неприязнь местного коренного населения. Помню, в увольнении еду как-то в троллейбусе. Подходит кондукторша:

— Берите билет.

— Я же солдат.

— Солдат, не солдат. Чем вы лучше нас? — И смотрит на меня с нескрываемой злобой.

С детства привык к тому, что солдат в России уважают больше чем в Индии священных коров, а пожилые женщины иначе, как сынки, к ним и не обращаются и уж с такой билетной чепухой ни кто и не мыслит приставать.

Или на учениях специально спрашивал у встречного латыша, как пройти туда-то, хотя знал вокруг каждый куст. Обязательно покажет в другую сторону. Я был молодым радикалом и отвечал местным жителям полной взаимностью. Моя душа, наполненная комсомольским задором и ядом большевистских идей, была глуха к их страданиям. Наш полк в центре Риги власть считала надёжной опорой. В оружейных шкафах рядом с автоматами всегда наготове в подсумках рожки с боевыми патронами. Случись что в городе, как в Будапеште или Праге, и мы без колебаний столько бы крови пролили, что мне потом за всю жизнь не отмыться.

Так вот, вызывают меня к лейтенанту. Захожу в кабинет и вместо обычных казённых фраз с улыбкой представляюсь и вопрошаю:

— Рядовой Дубинский. Чем могу быть полезен?

— Присаживайся. Разговор есть. Знаешь, скоро праздник, на парад идём. На трибуне правительство, Цэ Ка (парады в Риге — точная копия московских, только масштабы поменьше да начальники помельче). Как настроение в роте? Не может быть провокации?

Особист обращался ко мне с полным доверием и спрашивал совета. Я расцвёл и принялся анализировать обстановку:

— Народ в роте надёжный, но каждому в душу не заглянешь. На парад идём в шеренгах, плечо к плечу. Автоматы смотрят в сторону от трибуны и на укороченных ремнях так плотно сидят на груди, что снять их и повернуть к трибуне в один момент не удастся. И потом, мы же рядом.

Ещё немного поговорили о разных мелочах и расстались довольные друг другом. Из парадного расчёта меня не исключили и больше неприятностей по этому поводу, кроме нарядов вне очереди, не случилось.