Две судьбы

Как-то ехал поездом в Киев и в дороге познакомился с могучим рослым украинцем, бывшим партизаном, воевавшим где-то под Киевом. Ветеран много рассказывал о войне, сейчас уже не помню что, но рассказ о трагедии Бабьего яра крепко засел в памяти. Подпольщики заранее сообщили партизанам о готовящейся акции. Он с товарищами бегал от дома к дому, предупреждал евреев, предлагал вывести их из города, но никто не захотел уйти, скрыться. На его предложения киевские евреи отвечали, что немцы не большевики, у немцев закон и порядок. Они не допустят убийств невинных людей. Ветеран, вспоминая, горячился, обзывал всех евреев трусами и дураками и не хотел слушать мои возражения. Ведь он так рвался помочь, спасти, а ему не поверили, и обида, наверно умрёт только вместе с ним.

Эх, люди, люди! Чаще всего никого ни в чём нельзя убедить, хоть вывернись на изнанку и добудь горы самых веских доказательств. И всё же, всё же. Если жив мой давний попутчик, пусть смягчит его гнев этот рассказ.

В довоенном Киеве жила бедная еврейская семья, вдова и двое сыновей. Дети, как это часто бывает в еврейских семьях, были послушны, хорошо учились и, как могли, помогали матери. Вдова, получая мизерную зарплату, еле – еле сводила концы с концами. Однажды она пожаловалась приехавшему в гости брату, что выбивается из сил, и он уговорил её отдать ему на воспитание одного из сыновей. Так мой отец оказался в Москве. Здесь он окончил школу, институт, поступил на работу, здесь встретил и полюбил мою мать – внучку тульских крестьян.

Молодые жили в московской коммуналке, в узкой комнате – пенале (2 на 6 метров с печкой), были влюблены и счастливы. За окном свирепствовали страшные тридцатые годы, но их тень лишь однажды мельком коснулась моих родителей. Забрали соседа – хорошего, душевного человека. Конечно, все жильцы испугались и, когда следователь их вызывал, держались линии – моя хата с краю, ничего не знаю. Юная, наивная мама решительно встала на защиту справедливости. Она убедила следователя, что донос (ей дали его прочитать) злобный бред завистливого негодяя. Может аргументы были очень убедительными, а может её необычное поведение и красота очаровали следователя, но случилось чудо. Соседа отпустили, а мама так и не поняла, что рисковала жизнью и совершила подвиг.

Пришёл 41-ый год. Война миллионами проглатывала и проглатывала людей. У отца была бронь, но он сказал маме, что с его национальностью не имеет права оставаться в тылу, сумел убедить начальство и ушёл на фронт. Воевал под Москвой, был ранен в руку и в январе 42-го оказался в дома на долечивании. В конце декабря я только родился. Отец носил меня на руках, говорил маме, что я очень на него похож, придумывал мне имя и был счастлив огромным счастьем солдата, вернувшегося из огня живым. Он быстро поправлялся, рана заживала, но вдруг неожиданно началось воспаление, и поднялась температура. Дело было к ночи. Отец хотел подождать до утра, но мама настояла, и они поехали в госпиталь. Врач осмотрел рану (мама при этом присутствовала) и сказал, что если бы приехали на пол часа позже, то руку пришлось бы отнять. Эти слова мама запомнила на всю жизнь и часто повторяла, горько сожалея, что поторопилась. Вскоре отец выздоровел, вернулся на фронт и в марте того же года под Ленинградом был убит снайпером на наблюдательном пункте. Его брат погиб ещё в начале войны в окружении под Уманью. Мать отца, которая так меня и не увидела, осталась в Киеве и была расстреляна фашистами в Бабьем яру.

Прошло двадцать лет. Я отслужил срочную службу, поступил на работу в НИИ и попал в группу, которой руководил бывший фронтовик, одноногий еврей Зиновий Борисович Кристалл. В 41-ом году он, пятнадцатилетний парнишка жил в Харькове, прилежно учился, много читал, увлекался гимнастикой. Грянула война. Его отец еле успел вывезти семью из оставляемого армией города. Тут же вскоре Зиновия забирают в пехотное училище и с лета 43 го семнадцатилетний лейтенант на передовой. Командовал взводом, ротой, был четырежды ранен и всё в ноги. Я как-то спросил:

-А почему в ноги?..

-Молодые были, не ложились, а пулемёты бьют понизу…

В конце войны Зиновий Борисович командовал штрафной ротой. Штрафники – офицеры, взятые в плен румынами под Одессой в 41 ом году во время её сдачи. Они оставались в прикрытии для обеспечения эвакуации гарнизона. Задачу выполнили, а обещаные катера за ними так и не пришли. Когда боеприпасы кончились, пришлось сдаться в плен. В 44 ом их освободили и отправили в штрафной батальон искупать вину кровью. Когда Кристалл рассказывал о последних месяцах войны, нам и в голову не приходило, что его положение мало чем отличалось от положения штрафников. Они воевали до первой крови, а Зиновия малое ранение от командования штрафниками не освобождало, а смерть не разбирает, где штрафник, а где лейтенант. Кристалл закончил войну в 45 ом в Будапеште. Во время штурма города его опять ранили в ногу. День из-за сильного обстрела Зиновий пролежал в подвале. Только ночью его смогли вынести в тыл, но было уже поздно, началось заражение и ногу пришлось отнять. Кристалл вернулся в мирную жизнь в девятнадцать лет без ноги, без образования, без профессии. Другой бы отчаялся и спился, как многие калеки той всемирной бойни, а Зиновий закончил десятилетку, институт, защитил кандидатскую, женился на самой красивой девушке курса. В институте снова увлёкся гимнастикой. Когда приходил в спортзал в белом спортивном костюме и крутил на турнике солнце, то со всего института собирались смотреть, как у него здорово получается. Красивый, стройный на лёгких, коротких, до локтей, металлических костылях – палочках собственной конструкции он ни для себя, ни для нас никогда не был инвалидом. Помню, Зиновий Борисович, я и наша сотрудница, Марина как-то в разгар лета застряли на вокзале в Харькове, не могли достать билеты на московский поезд. Сидим, скучаем. Вдруг Кристалл хлопает себя по единственной коленке:

-Что же мы мучаемся?! – и исчезает в вокзальной сутолоке.

Через пол часа возвращается с билетами.

-Да, хорошо вам Зиновий Борисович – шутейно – завистливо тяну я, а он традиционно парирует:

-Хорошо тому живётся у кого одна нога. И порчина не порвётся, и не надо сапога.

На работе Кристалл был для меня старшим товарищем, соратником. Незаметно обучил всем тонкостям нашей профессии. Никогда сходу не отвергал ни одной моей фантазии, а начинал вслух анализировать, от чего они часто лопались, как мыльные пузыри, а иногда превращались в статьи и изобретения. Добрый, весёлый, компанейский человек. И дело, и застолье без него скучнели.

В начале 70 тых годов мы с Кристаллом оказались в командировке в Батуми. Однажды в воскресный день захотелось нам поплавать. Идём мимо центральной площади. Слышу какой-то стук. Смотрю, рабочие суетятся, доски набросаны и вдруг понимаю, скоро седьмое ноября, а мы с полотенцами на плечах идём к морю купаться. Уже месяц, как не были в Москве, совсем потеряли ощущение времени, забыли про осень. Дошли до пляжа и увидели сердитые трёхметровые волны. Начинался первый осенний шторм. Солнце грело совсем по — летнему, возвращаться сухими не хотелось, и я, молодой дуралей, уговорил Зиновия Борисовича поплавать, несмотря на волнение. В эту командировку меня научили проныривать через волну, и я с гордостью продемонстрировал Кристаллу своё умение. Зиновий тут же разделся и без страха пошёл навстречу стихии. Он подошёл к линии прибоя, воткнул костыли-палочки в песок и на одной ноге поскакал навстречу вставшей на дыбы волне. То ли он скакал медленно, то ли волна попалась более высокая и могучая, но не успел Кристалл до неё добраться, как она сама тяжкой многотонной стеной обрушилась на беспечного пловца, и он исчез в рокочущей пене. Мне тоже досталось, но я был ближе к берегу и, хотя и свалился, но тут же вскочил с одной мыслью:

-Где костыли?

Они сиротливо выглядывали из отступающей воды, как мачты затонувшего корабля. Быстрее к ним. Схватил, обернулся и увидел Зиновия. Он сидел по пояс в воде и хохотал.