Начало начал с продолжением

Москва. Зима сорок восьмого. Мне почти семь лет, но в школу ещё не хожу. Под новый год  с родины отчима (отец погиб в 42ом под Ленинградом) приехала его сестра, Федора Григорьевна. Это её первая поездка в большой город. На привокзальной площади она подошла к  милиционеру и, без тени сомнения, спросила:

-Как мне в Москве найти брата?

-А кто он такой, — удивился страж порядка?

-О, он велыка людына! Он золотыми буквами напишет, что я по болезни не можу робыть.

-А какая у него должность?

-Полковник! – Торжественно объявила Федора, хотя отчим в то время дослужился только до капитанского звания.

-Да у нас в Москве, — рассмеялся милиционер, — полковников, как собак нерезаных.

В те годы отчим по случаю недавней победы много пил. На этой почве у него с мамой были большие разногласия. Федора Григорьевна, переполненная крестьянской мудростью, наставляла мою маму:

-Наташа, нельзя так ругаться. Кто-то должен уступить.

Мама послушалась, страсти поутихли, да и отчим сбавил обороты.

Я рос впечатлительным и нервным. Мировые и семейные катаклизмы сильно расшатали мою нервную систему. Часто по ночам я просыпался, вставал на постели и начинал беспричинно плакать. С Федорой мы подружились. Она, обеспокоенная моим состоянием, уговорила маму отправить меня с ней в Зарасаву, далёкое украинское село.

Середина января. Вокруг бело от снега и тишина невероятная. Село двумя цепочками хат растянулось вдоль дороги  по берегу неширокой речки Россавы. Дом Федоры, отделённый от села холмом, стоял в небольшом овражке. Если подняться на вершину холма, то взгляду откроется широкое серое море прошлогодних камышей, среди которых узкой белой лентой петляет застывшее русло реки. В этих местах низкие берега не могут удержать полноводную Россаву. Она широко разливается по украинской равнине, давая летом в залитых водой непроходимых камышовых джунглях пристанище бесчисленным стаям уток. А рыба! Сколько же в ней было рыбы!

Муж Федоры, дед Сидор – заядлый рыболов (детей у них не было) тут  же взял меня с  собой    на рыбалку. На льду мы не одни. Вдоль деревни по всему руслу народ. Сельчане топорами прорубают майны в не толстом льду и опускают в них большие треугольные каркасы, обтянутые самовязанной сеткой. По-местному это сооружение называется сак. Вблизи майны через лунки рыбаки жердинами вспугивают рыбу и она заплывает в сак. Сак вынимают и вытряхивают содержимое на лёд. Уловы богатые, плотва, щучки, окуни быстро наполняют мешки и торбы. У нас с дедом тоже и сак, и топор, и торба, и наловили мы не меньше других. После дня на морозе да после полной тарелки жаркого борща в теплой хате я еле успел дойти до кровати и уснул, как убитый. За зиму здоровье моё поправилось, я окреп, подрос и, когда летом сюда приехала мама, она меня сразу не узнала. Зимой с дедом Сидором много раз ловил со льда, но это было всего лишь рядовым развлечением наряду со многими другими. Случались дела и поинтересней.

В центре хаты большая печь, с бока к её дымоходу пристроена печурка с котлом. В котле вызревала барда из мелко порубленного буряка (сахарной свеклы). Вечером, к трубке впаянной в крышку котла дед прилаживал змеевик, уложенный в корыто с холодной водой. Края крышки, чтобы не упустить пары, он замазывал глиной, а под выход из трубки змеевика подставлял бутыль. Федора растапливала печурку, и вскоре было слышно, как забулькала барда. Вот первые капли из змеевика забарабанили по дну бутыли и превратились в тоненькую струйку. Сидор набирал жидкости в ложку и, отойдя в сторону, поджигал её спичкой. Вспыхивало высокое, почти прозрачное пламя.

-Хорош первач, — улыбался дед.

А вообще-то нам не до смеха. В послевоенные годы самогоноварение — серьёзное государственное преступление и можно запросто загреметь в тюрьму. Представляете: тёмная февральская ночь, метель, ветер воет, где-то на селе лает собака и в душу закрадывается страх. В маленькой комнатушке за печкой почти без света от прикрученной керосиновой лампы Федора подбрасывает дрова в печурку, а Сидор меняет бутылки под змеевиком. Разговариваем шепотом, как злоумышленники. Я то смотрю на огонь, то по просьбе деда ношу из кладовки пустые бутылки, то просто сижу на низкой скамеечке у стены, вдыхая резкий сивушный аромат. Не заметил, как уснул.

А сколько было волнений и тайной суеты, когда пришло время резать кабана. По тогдашним законам свиную шкуру надо было сдавать, бесплатно, конечно. Кожа шла на солдатские сапоги. Но какой украинец будет есть сало без  шкуры? Сало без шкуры это просто жир и оскорбление вкуса. Опять же ночью с соблюдением всех мер предосторожности только что заколотого кабана  осмаливают паяльной лампой и режут на куски. Разбирают внутренности, промывают кишки и набивают их чем-то мясным, чем уже не помню, но помню чудесный вкус домашней колбасы. Я помогал взрослым, чем мог, но что может в семь лет городское дитя, наверно просто, мешался под ногами. За старания и ночное бдение Федора премировала меня парой жареных ушей и жаренным свинячим хвостиком. В ту  зиму выпало много снега и он долго держался. Я вдоволь накатался на санках с крутых склонов ближнего оврага, наигрался с ровесниками в снежки и салочки.

Зима пролетела в один миг и, как-то быстро оттеснив весну, наступило роскошное украинское лето. Дед Сидор удочкой не ловил, считая это баловством, летом он ставил верши. Верши он плёл долгими зимними вечерами  из вымоченных ивовых прутьев. Верша по конструкции напоминает большущую вазу на маленькой коротенькой ножке со сквозным отверстием, которое затыкается пучком травы. В горло этой вазы как бы вставлен раструб от граммофона, через который пропущен заострённый деревянный кол. Вершу, втыкая кол в дно, устанавливают у границы водной растительности ножкой против течения. Плывущая вверх по течению, рыба натыкается на ивовый раструб, пытаясь обойти его, заплывает через входное отверстие в вершу и, почему-то не находит обратной дороги. Остаётся только вынуть вершу из воды, вытащить затычку из полой ножки и высыпать попавшуюся рыбу на землю или в лодку.

Покупных лодок тогда не существовало, и каждый делал себе лодку сам. Сидор плотником был искусным и легко справлялся с этим делом. С ранней весны на самодельной плоскодонке регулярно плавал с дедом ставить и вынимать верши. Собирал пойманную рыбу в торбу, учился работать веслом и гордился, что мне доверяют настоящее дело. Да, это для меня была работа и только.

Берега Россавы топкие и только в редких местах есть сухие подходы к воде. Один такой участок был почти напротив нашего дома. Около берега не глубоко и чистое песчаное дно. Днём здесь часто бултыхались местные ребятишки и я с ними до посинения. По утрам там же почти каждый день сидел с удочкой невысокий грузный старикан в брезентовом плаще и линялой офицерской фуражке. Тогда она ещё не разрослась до размеров тарелки параболической антенны и была достаточно пригодна для простого функционального использования. Рыболов сидел на дощечке, положенной поверх небольшого пятилитрового ведёрка, тягал на червя семидесяти граммовых окуней и бросал под сидение в ведро. В тот знаменательный день старик задержался, наверно, из-за хорошего клёва, а я раньше обычного собрался то ли купаться, то ли поглазеть на воду. А было на что посмотреть. Вся поверхность реки, насколько видел глаз,  густо покрыта кружками и всплесками от непрерывно всплывающих из глубин разнокалиберных рыбин. На живую текущую воду можно смотреть часами, но скоро всё моё внимание было обращено на удачливого рыболова. Сверкали в воздухе мокрыми тёмно-зелёными боками краснопёрые окуни. Поплавок, как живой, то и дело нырял или уплывал в сторону. Звенела от натуги леска, тонкое удилище гнулось дугой. Бывали и промежутки, когда поплавок замирал, а рыболов распрямлялся, вздыхал и тыльной стороной ладони вытирал пот со лба. В одну из таких пауз я нерешительно приблизился к нему и тронул за рукав.

-А, москвич пришёл, — улыбнулся он. Хочешь попробовать? На, — и он протянул мне удочку.

Я двумя руками вцепился в  удилище и со страстной надеждой впился взглядом в поплавок.

-Ну, клюй же! Клюй! Клюй!

Поплавок послушался, медленно поплыл против течения и вдруг исчез под водой.

Тяни! – крикнул старик. Я дёрнул удилище на себя и, как зелёная птица удачи, над моей головой пролетел первый в жизни трофей  рыболова поплавочника. Трясущимися от волнения руками снял окунишку с крючка и опустил его в ведро. Старик нацепил нового червяка  и продолжил ловлю, а я побежал домой.

-Диду сробы мне удочку! — От волнения мешая русские слова с украинскими, выпалил я.

-Та, возьми в сарае за дверью.

Моя первая удочка. Какая она? Удилище из сухой, не ошкуренной орешины, к верхушке удилища привязана леска. Леска не сегодняшняя обычная, синтетическая,  а реликтовая, доисторическая из связанных волос от конского хвоста. На леске грузило из свинцовой пластинки. Поплавок — продырявленная винная пробка, в отверстие которой  вставлено остриженное гусиное перо. Только магазинный крючок ни чем не отличался от нынешних. Крючок, как крючок. Дед помог мне накопать червей и нашёл небольшую сумку под рыбу.

В  руке удочка на плече сумка, а в ней консервная банка с червями. Я горд и серьёзен, как космонавт перед стартом. Иду на рыбалку, первую рыбалку в моей жизни.

А осенью я пошёл в первый класс. Помню мою первую строгую учительницу, крупную, грузную в чёрных жакете и юбке, она жила неподалёку. Первая общественная нагрузка. Мне поручили выпуск стенгазеты. Конечно, большую часть работы выполнил отчим, а я помогал и запоминал, как надо. Например, в верхних углах газеты обязательно наклеивались портреты тогдашних вождей, Ленина и Сталина. Наклеивать их надо было так, чтобы они смотрели друг на друга или в одну сторону, а если в разные, то это не ошибка, а политическое преступление.

Наша семья: отчим, мама и я, как и большинство московских семей, ютилась в комнатке – пенале (6 на 2 метра с печкой) обычной тогда коммунальной квартиры. Раньше, до революции это был барский дом, длинный одноэтажный внутри разделённый коридором на людскую и господскую половины. Мы и ещё четыре семьи жили за перегородками на господской половине, помню звёзды чудесного наборного паркета в нашей комнате, а на людской половине, где устроились ещё четыре семьи, полы были из досок. В конце коридора туалет один на всех и большая, просторная кухня, на столах которой хватало места и примусам, и керосинкам (газ провели только в 1952 году).

Отчим, в попытке облегчить мамины заботы, купил керогаз, который мог работать на бензине (керогаз родственник примуса, только мощнее и крупнее). Для первого включения вынесли керогаз в коридор. Отчим залил бензин и поднёс горящую спичку к горелке. Жаркое высокое пламя загудело под одобрительные возгласы любопытных соседей. Но радость была не долгой. Вспыхнул бензин в баке керогаза и он, как космическая ракета взлетел к потолку. Казалось бы, безобразие, скандал, но все тихо разошлись по своим комнатам. В нашей коммуналке сложился дружный неконфликтный коллектив, что было тогда большой редкостью. Если в нашем общежитии на одной стороне коридора разгоралось большое, шумное застолье, а старикам и детям пора ко сну, они спокойно переходили в комнаты на другой стороне коридора. Когда в продаже впервые появились телевизоры, и мы, как наиболее обеспеченные (отчим в чине капитана служил в генштабе ВВС) первыми приобрели КВН с линзой, соседки без предварительной договорённости каждый вечер со своими стульями приходили к нам на просмотр телепередач, словно в кинотеатр.

В комнате напротив нашей жила простая рабочая семья: дядя Ваня шофёр, тётя Ариша и ровесница Нинка, подружка моего детства. Однажды дядя Ваня вывез меня, Нинку и ребятишек нашего двора в открытом, бортовом кузове своего грузовика (тогда это не запрещалось) на прогулку за город, в поле. Мы там часа два прыгали, играли, веселились, а дядя Ваня, покуривая, сидел на травке около машины и с видимым удовольствием наблюдал за нашей вольностью и беззаботностью. Совсем недавно отгремела жестокая война, унёсшая 40 миллионов жизней россиян, и те, кому удалось живыми выбраться из этой кровавой мясорубки, всё не могли нарадоваться тишине и покою родных просторов и звонкоголосью детского веселья. Рядом с комнатой Нины жила семья моего друга Вовки, а в конце коридора на нашей стороне жили дедушка и бабушка моего друга Валерки и большой ленивый кот. Этот лентяй очень любил рыбу, но, когда ел, часто страдал от костей. Они то застревали между зубами, то впивались в нёбо. Кот жалобно мяукал, а Валеркина бабушка звала меня, и я вытаскивал застрявшую кость. Валеркин дедушка, большой любитель птиц, держал в клетке канарейку. Однажды он оставил дверцу открытой и канарейка сбежала. Дедушка испугался, как-бы кот её не съел, и позвал нас. Мы втроём тут же бросились искать и ловить. Канарейка забилась под кровать и мы туда залезли. В темноте ловили на ощупь, и я случайно ботинком раздавил птичку. Мне и теперь её жалко, а ленивый котяра даже ухом не повёл. У нас тоже был кот полосатой масти Тигруша ловкий, жадный и нахальный. Помню мама чистит большую рыбину, а он стал на задние лапы и пытается когтями её зацепить.

— Мам, не отталкивай его, – прошу я, – посмотрим, что он сделает. Мама перестаёт чистить и отступает от стола. Кот тут же дотягивается до рыбы, сбрасывает её со стола, вцепляется зубами в голову и пытается утащить. Мы смеёмся, мама отнимает  у кота добычу и возвращает её на стол. Однажды подобная операция коту удалась, но стоила ему довольно дорого. Мы с мамой были в отъезде, и отчим в воскресение с утра хозяйствовал сам. Он нажарил полную сковородку микояновских котлет,  прямо в сковородке поставил их в комнате на стол и отправился в ближний магазин за чекушкой водки. Пока он отсутствовал, кот, которого отчим не догадался выгнать в коридор, пронюхал, забрался на стол, сдвинул крышку и сожрал все котлеты. Вернулся с чекушкой отчим, увидел  что закуска съедена, а усатый вор сидит и облизывается, схватил веник и стал лупить им кота. Кот, не имея возможности убежать или спрятаться, метался по комнате, наполняя округу кошачьими воплями. Вечером того же дня мы вернулись, а на следующий день мама собралась подметать. Только она взялась за веник, как кот, мирно дремавший минуту назад, вдруг с жалобным воем начал метаться по комнате. Я догадался приоткрыть дверь, и он пулей вылетел в коридор. Вечером отчим вернулся со службы.

— Вася, ты не знаешь, что с котом происходит? Он тут орал как резанный и метался по комнате. –

— А ты, наверно, взялась подметать? –

— Ну да. –

— Тогда всё ясно. –

И он рассказал про историю с котлетами.

Ах, как давно это было. В памяти остались обрывки воспоминаний, штрихи и эпизоды. Соседская маленькая девчушка, бойкая и смелая. Без стука открывает нашу дверь и с порога громко заявляет: — Я к вам в гости пришла, —  а в руке у неё зажата большая суповая ложка. Мы смеёмся, приглашаем гостью к столу и чем — нибудь  угощаем  (после войны продукты в стране в большом дефиците да и холодильников ещё ни у кого нет).

Плавленый сырок, наверно, из американских поставок (у нас их ещё в продаже не было). Мне предлагают его попробовать, а я сердито отказываюсь: — Что я дурак? Не буду я ваше мыло есть.

Высокая под потолок печка у двери. В холодное время года мы топили её дровами, которые не так просто было достать. Я с ранних лет научился растапливать, поддерживать огонь и, что очень важно, правильно завершать топку. Если закрыть заслонку вытяжки раньше чем прогорят последние головешки, угарный газ может вызвать тошноту и сильную головную боль, а то и убить, если крепко заснёшь, ведь обычно топили вечером. Поэтому надо было строго следить, пока не погаснут синие язычки пламени на углях. Если зазеваться и закрыть заслонку вытяжки позже, то большая часть тепла улетучится и ночью и особенно под утро в комнате будет холодно.

Зимой у тротуара со стороны улицы нагребали высокий снежный вал. Задача дворника, убрать снег с дороги подальше во двор. Работа тяжёлая и бесконечная. Мальчишки нашего двора подходили к нему и выпрашивали эту работу для нас. Дворник охотно соглашался и вооружал нас широкими фанерными лопатами и объёмной фанерной коробкой на деревянных санях. С каким удовольствием мы быстро нагружали коробку снегом, потом все впрягались и с гиканьем и хохотом катили её  вглубь двора, навалившись, опрокидывали, вытряхивали снег и опять загружали. Нет, это была не унылая работа, это было и удовольствие, и развлечение, и соревнование. Я приходил домой мокрый от пота и радостный, будто только что участвовал в весёлом цирковом представлении.

Когда надоедало играть в казаки — разбойники, прятки, салочки, мы пытались подшутить над прохожими. Кто-нибудь приносил старый кошелёк, мы насыпали в него песок, привязывали нитку и укладывали на тротуар, а сами, спрятавшись рядом за забором, наблюдали за развитием событий. Опытные москвичи спокойно проходили мимо, но бывали и исключения. Идёт женщина, замечает раздутый, видимо набитый деньгами кошелёк, оглядывается по сторонам и резко наклоняется, чтобы подобрать богатую находку. Товарищ дёргает за нитку, женщина промахивается,  автоматически становится на четвереньки и, не поднимаясь, тянется за кошельком, а мы, хохоча, утаскиваем его за забор. Есть и другой вариант. Берём коробку из под обуви, укладываем в неё два кирпича и выставляем на тротуар. Вот прогуливается рядом некий молодец под ручку с красивой девушкой, рассказывает ей что-то интересное, а она улыбается ему в ответ. Чувствуется, что в душе молодца птички поют, а перед глазами розовый туман. Хочется ему совершить какой-нибудь подвиг для своей любимой или на крайний случай так наподдать картонную коробку, чтобы она, как футбольный мяч, взлетела к небесам. Молодец с размаху бьёт по замаскированным кирпичам и взвывает от боли. Мы в отдалении тихонько хихикаем, опасливо поглядывая на пострадавшего дядечку. Ох и задал бы он нам перца, но ему не до нас. Было в ходу и вечернее развлечение – постукалочка. Берётся иголка с вдетой в неё длинной  ниткой. Этой  иглой прокалывается картофелина и закрепляется на нитке в сантиметрах двадцати от иглы. Игла втыкается в оконную раму какой-нибудь комнаты на первом этаже. Мы отходим на всю длину нити и, подёргивая её, начинаем постукивать картошкой по стеклу. Отодвигается занавеска, сердитая физиономия пытается что-то рассмотреть в плотной темноте (дворы тогда не освещались). Переждав пару минут, стучим опять. Разъярённый житель выбегает во двор, а у окна никого нет. И так несколько раз, пока не догадается.

Кто-то из великих верно заметил: — Жестокий век, жестокие нравы.

Вокруг нас и взрослые, и старшие ребята все курили, а значит и нам надо попробовать. Насобирали окурков, задымили, закашлялись. Удовольствия никакого, но теперь и мы будем ходить, как большие, с папироской в зубах. Так бы я и пристрастился, но случилась вскоре по радио убедительная передача о вреде курения. Я и мои друзья прониклись, поверили и, собравшись, поклялись бросить курить. Конечно, все через неделю об этом забыли, а я и клялся всерьёз, и вот уже почти 70лет остаюсь ей верен.

Нет, вы не подумайте, что всё своё свободное время мы тратили на игры и хулиганства. Мы ещё и уроки учили, и книжки читали, хорошие книжки.

А время летит. Уже осень 52 года, ноябрьские праздники. Нам  по одиннадцать, двенадцать лет и мы решаем поучаствовать в демонстрации. Тогда это было обязанностью большинства горожан, и многотысячные колонны демонстрантов со всех районов Москвы двигались к Красной площади. Мы пристроились к одной из колонн и благополучно дошли до кремля. Проходя мимо мавзолея, вместе со всеми кричали ура и да здравствует, а нам в ответ с трибуны мавзолея махал рукой усатый вождь. Это была его последняя демонстрация,  через несколько месяцев он умер. В стране объявили траур. Вокруг все хмурились, некоторые даже плакали. Стихийно  собирались огромные людские толпы и шли к колонному залу, прощаться с телом великого вождя и учителя. В центре Москвы получилась гигантская давка, в которой были раздавлены и затоптаны сотни людей, а потерянные калоши, которые в то время носили и мужчины, и женщины, вывозили грузовиками. В тот день мама пошла через дорогу в булочную за хлебом. На обратном пути ей пришлось пробираться через напирающую толпу горожан спешивших на похороны. Всё обошлось, она не пострадала, но я навсегда запомнил принесённый мамой батон. Он был сплющен, как сегодняшний лаваш.

Вот и всё. Детство закончилось, впереди подростковые проблемы, подростковые задачи, всё впереди.