Прививка

Второй год службы. Осень. Воскресенье. После обеда скучаю в казарме. Читать устал, играть в шашки надоело. Брожу в проходах между шеренг двухэтажных коек. Окончание недели явно не задалось. Вчера, вместо заболевшего товарища попал в наряд на кухню, а сегодня в увольнение пускали только с утра до обеда. Не интересно. Друг Мишка сумел договориться и ушёл с обеда до 24х. У него появилась подруга в женском общежитии завода, дымящего неподалёку. Впрочем, в Риге, где расквартирована наша часть, всё недалеко. По сравнению с Москвой Рига — городок небольшой. Счастливый Мишка. Противно сидеть за забором, под охраной, как вор в зоне. Вор хоть знает, за что сидит, а меня за что посадили на долгие три года (в пору моей юности служба была дольше)? Вот так, понуро опустив голову, ворчу себе под нос, по ходу пиная ногами безответные табуреты. Неожиданно кто-то хлопает сзади по плечу. Резко разворачиваюсь с недобрыми намереньями, а это Вася сибиряк, мой хороший приятель. Он только что вернулся из увольнения. На его широкой физиономии играет лукавая улыбка.

— Жень, пошли в каптёрку. Дело есть.

— Ну, пошли, — оживляюсь я, догадываясь, что дело связано с выпивкой.

У Василия завтра день рождения с казёнными поздравлениями и оскорбительными

чоканьями чаем или киселём. Наверно он в увольнении купил бутылку водки и благополучно пронёс через КПП.

Пронести бутылку в часть не так просто. В увольнение идешь в парадном мундире. В карман брюк или за пазуху не положишь — заметно, в бумажном кульке в руках — глупо. Лучше всего запихнуть бутылку в левый рукав мундира (правой рукой приходится отдавать честь) и при докладе дежурному офицеру на КПП пристроиться за спиной товарища. В одиночку не пронести. Опытный дежурный в момент догадается. И водка пропадёт, и нарядов на кухню наглотаешься, и об увольнениях надолго забудешь. Конечно, можно перебросить бутылку через забор, но есть шанс разбить. Ещё можно попросить знакомого водителя дежурного грузовика, но тогда надо делиться. Правда, для массового завоза грузовик незаменим. В нём достаточно потаённых мест, недоступных поверхностному осмотру. Однажды, по заказу новобранцев, которых пока не пускали в увольнение, наши ловкачи на открытой бортовой машине умудрились провезти в часть два больших чемодана горячительного напитка. Перед тем как въехать в ворота, они поставили чемоданы с двух сторон под крылья капота к двигателю. Дотошный дежурный, наверно, по наводке стукача, подлезал под кузов, заглядывал в бензобак, перерыл всё в кабине, а в мотор заглянуть не догадался.

Я не ошибся. В каптёрке Генка каптёрщик уже мелко нарезал, невесть откуда взявшийся, огурец и разломил на три части ломтик столовской черняшки. Вася закрыл дверь на щеколду и поровну разлил всю водку в три стакана. Мельчить дозы, растягивая выпивку, опасно, можно нарваться на проверяющего. Подняли гранёные сосуды. Я сказал короткую прочувствованную речь о золотом Васином характере, о нашей дружбе и пожелал ему удачи. Мы одним духом выпили, зажевали скромной закуской, убрали стекло со стола и завели душевный разговор обо всём на свете.

— А где Мишка? — Вдруг спохватился Василий.

— Пошёл к девчонке в общагу, а меня старшина не пустил, — пожаловался я.

— До вечерней поверки время есть. Сбегай, навести друга, — предложил Вася, — потом расскажешь, кого там Мишка подцепил.

— Сейчас все в клуб пойдут, кино смотреть, — рассудил Геннадий, — потом ужин, так что три часа у тебя есть. Через забор лучше махнуть у помойки. Там лампочка перегорела и с мусорного бака удобней перелезать.

Я загорелся. Для форса выбрал на вешалке новенькую шинель первогодка, вышел на плац, как бы прогуляться, завернул за угол казармы и деловито зашагал к помойке. Помойка располагалась на заднем дворе у забора за невысоким хозблоком, который удачно загораживал её и укрывал мой побег от любопытных глаз, да и стемнело уже. Для тренированного солдата перескочить через двухметровый забор — плёвое дело. Раз, и я на сыром асфальте рижского тротуара. Вскоре, удачно избежав встречи с патрулём, добрался до общежития и оказался за праздничным столом в шумной компании друзей и подруг (дорожка сюда солдатами нашей части давно протоптана). Было весело и свободно.

Расчётное время испарилось в один миг, как капля воды на раскалённой сковородке. Надо возвращаться. Слегка покачиваясь, а может и не слегка, вернулся к забору и остановился в нерешительности.

Старинное трёхэтажное здание нашей казармы почти в центре Риги. Вокруг море соблазна. Поэтому отцы — командиры с вечера выставляли вокруг казармы четыре поста. Получалось, что часовые не нас охраняли, а рижан от наших вылазок. Конечно, это не помогало. Самовольщики беспрепятственно курсировали туда и обратно, ведь на постах стояли их друзья и товарищи. Тогда начальство приказало выкрасить забор пачкающейся красной краской, что бы по отметинам на форме выявлять нарушителей. Вот это меня и остановило. Справа в тёмном углу, у помойки, где я три часа назад выбирался на волю, забор был покрашен и, перебираясь обратно, без подставки обязательно измажу шинель (забыл, что на мне чужая). Прямо передо мной белела не докрашенная секция, но над ней ярко горела голая лампочка под плоским абажуром, похожим на шлем Дон Кихота. Немного поколебавшись, решил штурмовать не окрашенный участок. Помнил, что за ним бродит часовой, но солдат должен понять солдата. Подхожу вплотную, подтягиваюсь на руках и спрыгиваю во двор казармы.

— Стой! Кто идёт! Из темноты выходит незнакомый мне часовой из новобранцев.

— Ты что, салага, не видишь, кто идёт! — Рычу в ответ

— Стой! Стрелять буду! — Упорствует часовой.

Слышу лязг передёргиваемого затвора, понимаю, что дело плохо и со всех ног бегу к казарме. Уже подбегая к двери чёрного хода, слышу за спиной очередь и ещё успеваю удивиться:

— Почему, когда на стрельбище держал мишени, слышал свист пуль, а теперь не слышу?

Потом узнал, что не слышал потому, что первогодок — часовой стрелял вверх. Весь хмель из головы у зайца вышел вон. Быстро по лестнице на третий этаж в помещение своей роты. Здесь пусто, рота на ужине. Шинель долой на вешалку, а сам на табурет и книгу в руки. Прибежал дежурный офицер. Дневальный в коридоре доложил, что только что проходил я.

Офицер сразу к вешалке. Нашёл мою шинель, (на каждой шинели под воротником на тряпочной бирке фамилия владельца) вертел, вертел, а она чистая.

— Ты, — спрашивает, — от часового бежал?

— Никак нет. — Нагло вру я. — После кино вышел подышать свежим воздухом, только вернулся.

— Ладно, пусть с тобой комбат разбирается, — махнул рукой дежурный и ушёл.

На следующий день вызывает меня комбат.

— Это ты лазил?

Я киваю и получаю трое суток ареста. У меня были шансы отвертеться. Часовой не разглядел, шинель чистая, свидетелей нет. Но кончается второй год службы, а в самоволке первый раз и на губе ни разу. Неудобно как-то, да и любопытно побывать в шкуре арестанта. Тут же машинкой стригут меня наголо, в столовой выдают буханку чёрного, на довольствие в гауптвахте поставят только завтра, и с сопровождающим сержантом отправляют к месту отсидки.

Гарнизонная гауптвахта размещалась в двухэтажном здании рижского централа, построенного Бог весть когда с большим знанием тюремной специфики. Здание выполнено в виде полумесяца и выпуклой стороной обращено к улице. В центре внутреннего двора тюремная церковь. Заключённые прошлых столетий в камерах, выходящих окнами во внутренний двор видели через две решётки и мелкую стальную сетку только клочок неба да золотой крест на куполе церкви. Идеальное место для осознания своей вины и покаяния. В одной из таких камер меня и поселили. Первое, что встречает тебя на пороге тюремного здания, это тяжёлый и въедливый, тоскливый запах неволи. Посидишь здесь год, другой и только от одного запаха повесишься на собственных подтяжках. Неяркий свет лампочек в мутных плафонах освещал широкий коридор, протянувшийся во всю длину здания. Справа и слева в стенах одна над другой две шеренги тяжёлых стальных серо-коричневых дверей с номерами и глазками. К камерам верхней шеренги (второго этажа) можно подняться только из коридора по выполненной из металлических конструкций лестнице и далее по широкому внутреннему балкону, опоясывающему весь периметр коридора. Оставшееся свободное пространство, не загороженное балконом, затянуто металлической сеткой, чтобы арестанты верхнего этажа не могли покончить с жизнью, выпрыгнув с балкона головой вниз на бетонный пол.

Второй этаж предназначен для проворовавшихся офицеров, а первый для проштрафившихся солдат и матросов местного гарнизона. Солдаты, в основном, вели себя скромней и потому днём ходили на работу, а в камерах только ночевали. Матросы в большинстве числились в крестоносцах. Так называли тех, у кого в списке перед фамилией за вызывающее поведение и нарушение режима гауптвахты ставили крест, что значит, на работу не выводить и только раз в день на получасовую прогулку во внутреннем дворе, а остальное время безвылазно в камере, меблированной предельно скупо. Два откидных деревянных лежака на день пристёгивают к стене. Нет ни табуретов, ни стола, а на холодный бетонный пол сам не сядешь. Вот и гуляй по камере весь день. Я вёл себя прилично, и потому днём трудился на стройке, а в камеру возвращался после ужина. На первом этаже в конце коридора стоял узкий длинный, (метров двадцать) стол. За завтраком или ужином арестанты усаживались за него с двух сторон, а с торцевого края шла раздача еды. Какой — нибудь асс из часто сидящих шлёпал половником в глубокую алюминиевую миску порцию супа или каши и точным движением посылал её по середине стола по серой полосе протёртой в клеёнке. Словно в мультфильме, летающая тарелка, не потеряв ни капли варева, мчалась к адресату у противоположного конца. Миски летели без сбоев и аварий с непрерывностью пулемётной очереди

Велик и талантлив российский народ. Дай ему воспитание да образование и миллионы гениев осуществят самые дерзкие и грандиозные мечты и замыслы. Но, как вода в песок, уходят невостребованные таланты, расходуясь на пьянки — гулянки да метание мисок в тюремных коридорах.

Мне уже за шестьдесят. Три дня — малая песчинка в череде промелькнувших десятилетий. Но навсегда запомнились и серые стены, и тоскливый запах, и золотой крест сквозь решётки в окне. Может, стоит, в качестве прививки от уголовного бешенства, нынешних мальчишек на недельку запирать в камеры настоящих тюрем и обращаться с ними со всей строгостью, на которую способны (ещё как способны) отечественные тюремщики? Ведь делают прививку от гриппа и неплохо помогает.