Связь

По призыву случайно попал в полк связи . Дело в том, что в год призыва меня выгнали из Радио — Механического техникума, в котором безуспешно пытался учиться на механическом отделении. Видимо, рекрутиров соблазнило первое слово в названии техникума. Полковые специалисты быстро разобрались, что никакой я не радист, но отчислять не стали, отправили в роту дальней связи.

Что такое — дальняя связь? В фильмах про Великую Отечественную войну часто повторяется один и тот же эпизод, Сталин в Кремле поднимает телефонную трубку и открыто без шифров и кодов разговаривает с Жуковым или другим командиром действующей армии, воюющей где-нибудь под Киевом или в Берлине. И это не режиссерский ход, а истинная правда. Человек в силу своих возможностей разговаривает в низкочастотном диапазоне. В передающей установке дальней связи низкая частота смешивается с высокочастотными шумами и дальше по проводам идёт такая абракадабра, которую бесполезно подслушивать и невозможно разобрать. Где-то далеко, далеко, за сотни километров от говорящего в приёмной установке дальней связи высокочастотные шумы отфильтровываются, и в телефонной трубке звучит нормальная человеческая речь.

В роте новобранца встретили без особых восторгов, но и без обид и издевательств сегодняшней дедовщины. Начались занятия. В учебном классе три ряда столов. На первом ряду новобранцы первогодки. Им положено упорно изучать теорию и схемы аппаратуры. На втором ряду матерые второгодники, которым разрешалось читать художественную литературу или тихо играть в морской бой. На третьем ряду деды — старослужащие. Им можно спать без храпа. Теоретические занятия перемежались с тренировками в составе экипажей передвижных аппаратных.

Передвижная аппаратная дальней связи хрущёвских времён размещалась в деревянной будке с округлой крышей и небольшими прямоугольными окнами по бокам и впереди, установленной на тяжёлом трёхосном грузовике. Она похожа на сегодняшнюю аварийку, только цвета хаки. В заднем торце будки входная дверь с зарешеченным окном. Около двери буржуйка. У переднего торца металлический каркас с блоками аппаратуры, а перед ним справа от входящего коммутатор. Из мелочей три стула, два вентилятора, телефон местной связи и стойка для автоматов. В таких же будках монтировались радиостанции и установки телеграфной связи. По сравнению со службой в пехотных частях, условия работы связистов почти курортные. Помню, едем колонной на учения, а навстречу пехота на бронетранспортёрах. Лето. Жара. Пыль столбом. В открытой БМП солдаты, от пыли чёрные как негры, вместе с таким же чумазым лейтенантом. У нас на двоих просторная будка, хочешь сиди, хочешь лежи. Остановимся, подключим электропитание, и два вентилятора начинают услужливо обдувать наши потные физиономии. Хочешь позвонить домой — пожалуйста. На учениях это запросто. Только где-нибудь в лесу развернем узел связи, включаюсь в линию и требую:

-Дайте Москву.

-Для кого? — Интересуются на телефонной станции.

-Для полковника Иванова, — уверенно отвечаю я.

Список абонентов на телефонную станцию ещё не поступил, и мне дают Москву.

И, всё-таки у нас не курорт. Летом на учениях нам, конечно, лучше всех, но промозглой осенью, студёной зимой не позавидуешь. Тонкостенная будка тепло не держит, а во время работы топить буржуйку некогда. Дежуришь у аппаратов и не можешь на минуту отвлечься, помахать руками, потопать ногами, разогнать, разогреть кровь. Сменишься с боевого поста и на негнущихся от холода ногах бежишь в палатку поспать, согреться. Дежурный поддерживает огонь в железной печурке и от раскалённого металла в воздухе растекаются волны благодатного тепла. Во всю длину палатки настил из досок, на нём ватные матрасы, на которых плотным строем под шинелями и тощими казёнными одеялами все на одном боку спят солдаты свободные от работ. Весь настил занят и для меня нет даже щёлки. Новобранца такая картина привела бы в отчаянье, а опытный солдат, не раздумывая, ложится в середину прямо на спящих. Придавленные сослуживцы, матерясь сквозь сон, теснятся, освобождая, нагретое место вновь пришедшему. Бывало, уляжешься таким макаром в середине, а просыпаешься на самом краю настила от прикосновения холодного, мокрого брезента палатки. Но отогреться и выспаться удаётся не всегда. Всё зависит от ответственности и расторопности дежурного. Он должен натаскать к палатке сушняка, напилить и наколоть побольше дров, чтобы хватило на всю ночь, и, не смыкая глаз, поддерживать огонь в железном брюхе ненасытной буржуйки. Умается дежурный, уснёт, дрова быстро догорят, печь остынет и ничем не сдерживаемый холод набросится на безмятежно спящих солдат. Как-то на учениях среди зимы просыпаюсь в палатке от жуткого холода. Буржуйка, которая от высокой температуры должна светится с малиновым отливом, неразличима в чернильной темноте. Пока соображал в чём дело, проснулся, окоченевший во сне Петька Алейкин.

— Васька! — Взревел он шаляпинским басом. Где тепло! Упустил печку! Спишь сволочь!

— Топим, топим, — скороговоркой отвечал задремавший истопник и быстро из полатки за дровами.

Минут через десять погружаюсь в желанное тепло и тут же засыпаю. На следующий день за завтраком по роте во многих вариантах гуляет рассказ о том, как Вася нас чуть не заморозил. Когда очередной рассказчик доходит до уже ставшей знаменитой фразы «Топим, топим», слушатели заразительно хохочут.

Молодость, молодость. Не уживаются рядом с тобой тоска и скука. Тело наполнено энергией и силой, в глазах радость и любопытство, душе хочется веселья и острого слова. По самому незначительному поводу взрывы смеха, нескромная жестикуляция, грубые солдатские присказки.

Добродушный сибиряк Василий смущённо оправдывается:

— На минуту задремал, а она возьми и погасни. А они кричат, как резанные, а я дровишек подбросил, а она снова разгорелась. Да не было холодно, показалось им.

Его последние слова тонут в дружном хохоте.

Суров быт, тяжела служба солдатская, но жаловаться на это не положено да и не имеет смысла. Призвали, дал присягу, служи, назад ни шагу. В любую погоду, в любое время суток наша первейшая боевая задача в кратчайший срок обеспечить связью штаб Округа (в военное время штаб фронта). Для этого недостаточно теоретических знаний и навыков обслуживания аппаратуры. Надо выявить капризы каждого аппарата и уметь с ними бороться. Например, в одном из них контакты реле (реле — основная деталь устройств связи того времени) залипают и приходится вкладывать между ними клочок тонкой бумаги, а в другом такое же реле отказывается замыкать контакты и приходится помогать ему пальцем. Когда долго общаешься с аппаратурой, то настолько привыкаешь и вживаешься, что начинаешь чувствовать себя её частью. Но тонкое знание техники ещё половина дела. Чтобы быстро заполучить необходимый канал связи нужно быть и психологом, и дипломатом. Почему-то в учебном классе эта проблема не обсуждалась и пришлось учиться по ходу дела. Когда полк разворачивает узел связи, обычно, в сельской глуши, обязательно, в лесу и, если он редковат, то и под маскировочными сетками, наши телефонисты подключаются к воздушным линиям междугородней связи. Вдруг в трубке штатского телефониста городской телефонной станции, где идёт своя будничная жизнь с неизвестными нам проблемами и интересами, звучит мой энергичный голос, требующий такой-то канал для нужд армии. А этот штафирка, привыкший повелевать бесправными частными лицами, будто я у него чего-то прошу, пытается мне отказать:

— Не могу вас соединить. Канал занят. Придётся немного подождать.

Ждать!? Ни в коем случае! У меня приказ, срок и азарт молодого фокстерьера. Моя связь должна быть самой скорой. Сантименты в сторону, звоню начальнику узла связи. Докладываю:

— Не хотят отдавать канал.

— Ну ко, соедини меня, — распаляется начальник.

Что он говорил, я не подслушивал, некогда, но через пару минут связь налажена.

В каждой передвижной аппаратной дальней связи свой постоянный экипаж: шофёр, командир и один или два механика. У нас в экипаже трое. Кроме меня, шофёр — Вася сибиряк и командир, сержант из Молдавии, кудрявый, чернявый Отто. Отто и умница, и товарищ хороший, но слишком добрый и мягкий. Нет, конечно, для жены и детей он просто клад, но армейская служба требует от солдата и тем более от командира твёрдости, настойчивости, напора. Хорошо, что в экипаже каждый занят своим делом, и командовать почти не надо. Впрочем, и у моего добряка случались иногда приступы командирской суровости. Как-то летом второго года службы, когда уже почувствовал себя матёрым спецом, Отто меня сильно обидел. На очередных учениях начали мы, как обычно, разворачивать узел связи. Всем экипажем проложили кабели и подключились в общую схему электропитания и связи. Только я собрался заняться аппаратурой, как мой командир приказывает:

— Иди к старшине. Надо помочь прокладывать внутренние линии.

— А как же связь, — удивляюсь?

— Сам налажу.

— Ну что ж, — подумал, — сам, так сам. Дерзай начальник.

Ничего не сказал командиру, пошёл исполнять приказ.

При развёртывании узла, налаживание связи и пробивание каналов — моя задача, а потом мы с Отто по очереди дежурим. Обычно, в помощь линейной команде для прокладки внутренних телефонных линий от нашего экипажа отправлялся шофёр. В тот раз Вася всю ночь вёл машину и должен был выспаться, а самому идти тянуть линии Отто посчитал зазорным.

Линии связи в лесу прокладывать не сложно. Прибиваешь к стволам длинные деревянные бруски с рядами прорезей. В прорези пропускаешь телефонные провода, натягиваешь и заматываешь в прорезях, чтобы не провисали. Приятный сосновый дух, тепло, птички поют. По мальчишески лазить по деревьям одно удовольствие, но обида не проходит. Меня, старшего механика послали заниматься чепуховым делом в ключевой момент учений. Минут через сорок прибегает Отто.

— Дубинский, иди в аппаратную.

— Нет Отто, не пойду. У меня приказ — тянуть линии. Буду тянуть.

— Брось ты эти линии. Сидим без связи. Начальник узла матерится и требует тебя вернуть. Слезай.

Из последних сил продолжая хмуриться, сползаю с сосны. По пути к нашей аппаратной Отто жалуется, что ему никак не удаётся уговорить телефонистов на городской станции, выделить нам необходимые каналы. Мне всё понятно, моего командира сгубила мягкость. Звоню на станцию. Настоятельно требую каналы. Видимо, там почувствовали, что слишком затянули и соединяют сразу. Напоследок штатский телефонист, столько времени мучивший Отто, не признав меня, интересуется:

— А где этот еврейский поросёнок, — наверно, имея ввиду некоторую мою картавость и свинские методы выбивания каналов.

— Да послал его линии тянуть, — отшучиваюсь я, стараясь не произносить слов с рычащими звуками.

Однажды прибыли к месту развёртывания поздним вечером. В сумерках в незнакомом лесу начали прокладку кабелей. Провозились до глубокой ночи и заканчивали по памяти в кромешной тьме. Пока налаживал связь, все освободившиеся от работы ушли на ужин. Позвякивая котелком, возвратился Отто.

— Иди пожуй. Я подменю.

— А куда идти, ведь не видно ни черта?

— Слышишь, музыка играет. Иди прямо на звук. Тут не далеко.

Захлопываю дверь аппаратной и погружаюсь в непроглядный мрак лесной ночи. Слева и справа тусклыми огнями светятся двери аппаратных нашей роты, а впереди из темноты доносится знакомая волнующая мелодия моей юности. Натыкаясь на деревья, продираясь сквозь кусты, иду напрямую, как магнитом, притягиваемый манящими звуками. Почудилось, что очутился в Москве, в Нескучном саду. Рядом танцплощадка и девушка ждёт меня, чтобы снова закружиться в танце, пьянея от музыки и тесной близости разгорячённых движением тел. Вдруг, будто кто-то отдёрнул чёрный занавес, оказываюсь на освещенной поляне, где уже успели поставить скамейки и столы, за которыми шумят и работают ложками мои товарищи. Из навеянных музыкой воспоминаний и фантазий опускаюсь на грешную землю и пристраиваюсь в хвост очереди к походной кухне. Сердце ещё долго не может успокоиться, и мысли о недавней юности вспыхивают и расцветают, словно всполохи салюта в ночном небе.